Tough Cookie (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сделаешь исключение своему брату, а? — тянет Чихо, пропускает мимо и предостерегающий тон Мина и его руку, только еще ближе приближая лицо к Чонгуку, будто специально провоцируя, себя — на действия, его — на ответ. — Поработаешь сегодня ради меня?

— Нет. — Чонгук, как завороженный смотрит в глаза напротив, и шепчет, не способный извлечь из себя что-то осмысленное. Хочется сбежать. И поцеловать. И Чонгук почти готов сдаться во власть Чихо. — Дай уйти. Пожалуйста, — уже умоляет он.

— Ты можешь уйти сегодня, но я приду завтра. Не будешь работать и завтра, я приду послезавтра. — Чихо говорит медленно и пальцем проводит от груди Чонгука до пряжки ремня. — Я буду приходить каждый день, пока снова не сниму тебя. Ты проститутка, а у меня есть деньги. Так что я не понимаю, чего ты ломаешься. Не отказывай брату, — ухмыляется У.

Слова отрезвляют, мираж развеивается так же быстро, как наступает. Чонгук жмурит глаза, под веками начинают жечь непрошенные совсем слезы, и под сердцем начинает тлеть только-только проявляющееся под обломками тепло.

— У меня нет брата, — говорит Чонгук, и вскидывает голову, не пряча своих эмоций, окатывает волной концентрированной боли и отталкивает Чихо от себя.

— Странно. Это я так всегда думал, — отвечает ему с насмешкой Чихо. — Только не говори, что это аморально — трахаться с братом. Я долго еще не забуду, как ты стонал подо мной и просил еще. И потом, понятие чести и достоинства не присущи семье Чон. — Чихо получает звонкую пощечину и даже дергается, чтобы дать ответ, но вовремя сдерживается, да и Минхек резко тянет его на себя. А потом У улыбается, заметив, как смешно жмурится Чон в ожидании ответного удара.

Чимин уже пьет обжигающий ром из бокалов, принесенных скрывшейся незаметной тенью официанткой, и устает упорно притворяться, что не являются свидетелями сцены в двух метрах от себя только потому, что Минхек бросил на него предостерегающий и не обещающий ничего хорошего взгляд.

— Иди. Но очень скоро мы с тобой снова увидимся. Обещаю, — говорит Чихо и, отойдя от Чона, садится на диван. Чонгук нервно хватает Чимина за руку, трет глаза ладонью и бежит к лестницам.

— Ахуеть, — говорит Минхек.

— Ты видел как он блядски красив? Мне кажется, что я трахнул бы его даже если бы узнал тогда, — словно самому себе говорит У, хотя его до сих пор сводит где-то за лопатками от ощущений, которые окружили Чонгука плотным потоком, стоило озвучить свои мысли.

— Чихо-я, ты мудак. Конкретный. И плевать, что я твой друг. Мне жутко неприятно от всего, что случилось. Поэтому я решил напиться. И тебе советую, — Минхек наполняет оба бокала и серьезно пытается забыть раздробленную на осколки сгорбленную фигуру уходящего Чонгука.

========== 4. ==========

Чонгук только на следующий день начинает осознавать себя более или менее в себе. Не за границей реальности, потерянный между прошлым и настоящим, не внутри вакуума, в котором Чихо запер его парой нацеленных прямиком в самое незащищенное место фраз, а здесь — в комнате Чимина. Живым и все еще чувствующим.

Он не помнит, как они с Чимином добрались до его квартиры, помнит только, что затылок дробило от стреляющей боли, а перед глазами все плыло и переменялось, отдавая набатом в висках, заставляя каждую секунду прокручивать в голове каждое слово, каждое прикосновение и взгляд. Чонгук только и успевает привалиться к холодильнику спиной и залпом опрокинуть в себя полбутылки оставшегося на полках соджу, прежде чем его совсем ведет. Вообще-то он не слабак, но именно тогда у него почему-то окончательно отказывают тормоза. Чонгук осознает, что теряет над собой контроль, но остановиться не может. Хочется напиться так, чтобы стерлось все до последнего звука, потому что чем дольше он терпит, тем сильнее вся эта горечь разъедает каждый сосуд, каждую вену, сжигает тонкие ниточки нервов, медленно сочась через кожу, и даже намертво приклеенная маска трескается под напором концентрированной боли. Чонгук делает пару контрольных глотков и жмурится от обжигающей горло жидкости. Внутренности начинают полыхать огнем, но Чон даже не пытается подавить этот постыдный истерический смешок: доигрался.

От запитого клубным алкоголем лекарства мутит, добавленное сверху соджу выносит мозги точным отмеренным ударом, но затеряться в этом густом мареве хочется до сих пор. Поэтому Чонгук с трудом поднимается, моргает пару раз, широко раскрывая глаза, чтобы картинка перед ними соединилась наконец-то в одну и перестала надрывно скакать из стороны в сторону, и выпрямляется. К моменту, когда он выходит из незнакомого магазина с еще одной бутылкой крепкого виски, Чон уже почти не чувствует рук, а ноги и того хуже — заплетаются узлом, даже если ему приходится просто стоять. Думать связно получается и того через раз. Если вообще получается. Но даже тогда, ребра и горло по-прежнему сводит так, будто Чихо все еще, прямо сейчас, сдавливает его в своих руках. Это добивает.

Чонгук не помнит, куда он идет, не осознает, чей адрес называет в такси, и, кажется, успевает задремать, под кожанкой прижимая прохладную опустошенную на четверть бутылку к животу, когда ударяется виском о стекло машины и, спустя пару минут, вываливается наружу. На улице совсем темно, Чонгук запинается и почти падает пару раз прежде чем доходит до металлической исписанной граффити двери. Он набирает на домофоне какие-то цифры и ждет, дверь открывается спустя две минуты и тридцать восемь секунд, почти на тридцать девятой, Чонгук считает. Подъезд встречает его мигающей одинокой лампочкой. Идти дальше почему-то становится страшно, Чон оглядывается, но за спиной видит только темный квадрат двери и больше ничего. В ушах звенит, когда он запрокидывает голову и пытается залить этот страх высокоградусным дешевым пойлом, но в итоге горло сводит, и Чонгук начинает кашлять. Раздирает горло чуть ли не в кровь, так, что приходится скрючиться почти пополам, хватаясь за холодные погнутые перила, и цепляется взглядом за испачканные носки своих кроссовок. Дыхание восстанавливается медленно, а с ним вместе возвращается и мысль, что он куда-то шел. Приходится заставлять себя двигаться.

Обстановка вокруг плывет, с удвоенной силой закручивая сознание морскими узлами, бутылка остается стоять где-то на ступеньках, и Чон совсем теряется в омуте своей темноты. Поэтому отскребая себя от кабинки лифта на выход, в первые пару десятков секунд Чонгук вдруг думает, что ему показалось. И Чимин, устало подпирающий дверь в свою квартиру — показалось, и то, что жизнь всё-таки заебалась держать его в привычно вертикальном положении — тоже показалось. Алкоголь творит поистине странные вещи, но почему-то Чонгук не вполне себе уверен, что это про него. Потому что руки, цепляющие его поперек живота, прежде чем он рассечет себе лоб о бетонную кладку подъезда, хватают так ощутимо крепко, чтобы не быть настоящими, что он вроде бы даже пытается от этой хватки избавиться. Бесполезно, конечно, но чтобы удостовериться, что это и в самом деле Чимин, хватает.

Когда ближе к полудню он приходит в себя окончательно, то понимает, что сидит на постели Чимина, в его коробке-квартире, поместиться в которую вдвоем получается с огромным трудом, и ощущает себя в относительной безопасности. Усталость никуда не уходит. Чонгук тяжело вздыхает, отстраненно радуясь, что хотя бы похмелье не считает нужным добивать его, потому что он слишком редко пьет, чтобы мучиться еще и от этого.

Чимин от комментариев воздерживается. Не жалуется и не кричит за то, что Чонгук притащился посреди ночи даже на ногах не держащийся. Просто молчит, пока Чон без особого интереса наблюдает, как он делает макияж. Может за его молчание стоит благодарить Кена, вызвавшего Чимина к постоянному клиенту через час, но все силы уходят на то, чтобы унять непонятную тревогу за то, что ему самому пока никто не звонит. Чонгук знает, что без работы он сегодня не останется, но волнуется все равно, пытаясь обмануться наивной мыслью, что стоит вернуться к повседневной действительности, и все встанет на свои места. Без Чихо и утекающей через пальцы жизни. Но врать себе Чонгук так и не научился, поэтому он прекрасно осознает, что банально прячется — не больше и не меньше. Пока есть время и возможность. Будто наперед знает, что стоит переступить невидимую, нарисованную кем-то тончайшую черту, и что-то совершенно точно станет необратимым.

Чонгуку холодно. Он кутается посильнее в чиминово одеяло, подтягивая его выше к плечам, и не хочет возвращаться в свою квартиру, пропитанную одиночеством и его болью. Чонгук боится. Боится, что как только захлопнет за собой двери, мысли о Чихо сожрут его изнутри. Чон не может выкинуть из головы эту наглую ухмылку и черные глаза — не помогают ни уговоры, ни как выяснилось, даже алкоголь. Чихо находит его все равно. Во сне, в мыслях — где угодно — он не оставляет Чонгука одного. И Чонгук себя ненавидит, потому что Чихо везде. Он оплетает вольфрамовыми сетями и тянет: ниже, глубже, в самую бездну. Так, что всю оставшуюся ночь приходится выдергивать себя из темноты кошмаров. Подрываться на кровати лишь бы не видеть снова и снова, как он даже во сне унижает и оскорбляет, ломает, засыпая сверху комьями грязи, отворачивается, заставляя, проснуться со слезами на глазах. Потому что Чонгук сквозь всю эту поддернутую ярко алым призрачную дымку сна все еще помнит, как его жизнь плавилась под сильными татуированными руками. Как он отвечал на чужие губы на теле и выдыхал тихие стоны, словно бы ему без разницы. Абсолютно без разницы, что над ним был тот самый Чихо, который брат и старший хен. Словно бы они чужие.

— Черт! — вдруг кричит Чимин. Чонгук вздрагивает и удивленно смотрит на напряженную чиминову спину возле зеркала. — Я чуть глаз себе карандашом не выколол. Не надо было вчера пить, руки трясутся как у заядлого алкоголика, — Пак чертыхается и со злостью отбрасывает карандаш в сторону.

— Ну, не пил бы. Знаешь же, что работать каждый день, — уныло бурчит Чон в ответ, сбрасывая с себя оцепенение, цепляется за голос друга и внимательно следит за его нервными передвижениями туда-сюда, лишь бы снова не окунуться в омут своих мыслей.

— Как тут не пить, блять, — Чимин выдергивает рубашку с вешалки, с громким хлопком задвигает створки шкафа и настороженно смотрит Чонгуку в глаза, нисколько не стараясь, скрыть свое раздражение. — Тут только пить остается или въехать У Чихо кулаком между глаз. Сука долбанная. До сих пор как вспоминаю — трясет. Ну почему у меня нет денег и власти, — уже хнычет Пак, отворачивается и натягивает на себя рубашку.

— Чим, пожалуйста. Я не хочу о нем говорить, — Чонгук сползает с постели и подбирает карандаш с пола. Бездумно вертит его в руках, через плечо оглядываясь на беспокойно вертящегося перед зеркалом Чимина, кладет подводку на столик и замирает, глядя в окно. Погода на улице под стать настроению — сплошное дождливое дерьмо.

— А придется! Он угрожал тебе вернуться. А я знаю таких, как твой братец. Они всегда выполняют угрозы. — Чимин заканчивает застегивать рубашку и поправляет волосы.

Чонгук дергается, когда ладонь Чимина ложится на плечо, а сам он замирает за его спиной, близко-близко, но прижиматься боится, зная, как Чонгуку сложно сдерживать дрожь и не шарахаться от каждого прикосновения. Пак бы и не подошел, но взгляд, пойманный в отражении стекла, по которому Чон бесцельно водит кончиком пальца, слишком пустой, а на подкорке все еще тлеет отпечаток его беспомощного вскрика, когда он подскочил на постели в несчастные шесть утра, надеясь только, что не разбудил. Чимин проснулся. На самом-то деле, он вообще не был уверен, что смог нормально заснуть, после того как внутренности вывернуло иррациональным страхом, пока он затаскивал Чонгука в квартиру и надеялся, что тот не наделал глупостей. И открыв глаза вместе с дрожащим на диване Чоном, Чимин ждал истерики, криков или хотя бы слез, хоть чего-нибудь, но ничего не произошло. Чонгук молчал, и пустота, затопившая некогда яркую радужку глаз, отдавала матовой пугающей темнотой, которая только сильнее подталкивала его к краю.

— Чонгук~и, ты должен быть готов, — уверенно шепчет Чимин. Чонгук оборачивается на шепот, смотрит напугано, часто-часто моргая, чтобы позорно не разревется, и упускает момент, когда прятать свои эмоции, дрожащие руки и затравленный взгляд, еще имело смысл. — Ты не прогнешься под него. Ты сильный и гордый мальчик. Не дай ему сломать тебя.

Чонгук не готов отвечать. Он давно в курсе, что с ним что-то не так. Он знает, что он дефектный. Не сильный. Сейчас, точно нет. Да и разве, можно сломать то, что уже и так изломано. Благо необходимость говорить отпадает в тот же момент — телефон в переднем кармане джинсов разрывается стандартной мелодией, вибрация пускает по телу легкую дрожь, и Чонгук вскидывается, угловато улыбается даже, как будто бы извиняясь, и с облегчением сбрасывает тяжелую ладонь Чимина. Пак отходит в сторону, замечая на дисплее имя Кена, потирает переносицу и хмурится. Чонгук знает, что Паку это все совершенно не нравится, он не трогает его только потому, что опасается сделать еще хуже, но сдается, отступая — если звонит босс, сбросить не получится. Но так, у них двоих возникает хоть какая-то, пусть даже практически невидимая обманчивая уверенность, что Чонгука это отвлечет. Работа — все, что у него есть. Стоит ему выйти за порог, Чимин знает, что Чон оставит весь свой груз за спиной, время для него наберет обороты, и думать о чем-то, включая Чихо, в этом круговороте сменяющихся лиц и голосов, у него не будет ни возможности, ни желания.

Чонгук торопливо отвечает, выскальзывая из комнаты и скрываясь в прихожей. Кен требует срочно приехать в бордель. Чон не возвращается обратно, предпочитая не сталкиваться лишний раз с Чимином, поэтому просто ждет в коридоре, пока Пак в спешке что-то бормочет себе под нос и собирается. Они выходят из дома вместе. Чимин обеспокоенным взглядом прожигает ему спину, но в лифте смягчается, ласково треплет по волосам, обещая, что все будет в порядке. Чон не верит, но все равно благодарно кивает, прищуриваясь от мелко накрапывающей мороси, когда они выходят из подъезда, и, попрощавшись, садятся в разные такси.

***