Tough Cookie (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чонгуку нравится работать в борделе, настолько, насколько это может нравиться с его-то жизнью. Он терпеть не может ездить в отели или на квартиру клиентов, потому что в памяти до сих пор свежи воспоминания о том законченном извращенце-садисте, на которого он вчера все-таки наткнулся. В борделе, как это ни странно, он чувствует себя как дома. Там безопасно. Если Кен вызывает туда, значит, клиент вряд ли заберет Чона, и отработать придется там же. Но не успевает Чонгук войти в дверь четырехэтажного, ничем на первый взгляд не приметного здания, как сталкивается лицом к лицу с Лиамом. Видеть его хочется в последнюю очередь, но он одаривает Чонгука взглядом полным пренебрежения и медленно шагает на встречу, не дожидаясь, когда Чон подойдет ближе.

В кармане джинсов снова настырно вибрирует телефон, заставляя покрываться противной поверхностной дрожью. Чонгук морщится, смахивая с глаз намокшую на дожде челку, и думает, что стоило выкинуть нахрен этот долбанный доисторический кирпич ещё где-нибудь по дороге. Однако, пытаясь затолкнуть раздражение, распаленное плохим настроением и еще более дерьмовой погодой, подальше, он на ходу сбрасывает вызов от Кена и по привычке хочет сунуть телефон обратно, вопреки закравшейся мысли разбить его к чертям, но не успевает.

— Ну что, сучка, заграбастал себе жирного клиента? — сквозь зубы цедит Лиам и дергает край не застёгнутой кожанки Чонгука на себя. — Маленькая дрянь, уводящая чужих клиентов.

Лиам резко отталкивает его назад и впечатывает в только закрывшуюся позади дверь. Чонгук исподлобья кидает на него тяжелый взгляд, брезгливо скользя им по лицу напротив, и позволяет чистому накопившемуся за все это время раздражению покрыть кожу тонким слоем стылого инея. Больше бессмысленных стычек с этим мудаком, Чон ненавидит только, когда он его трогает.

— Убери руку, — на грани слышимости угрожает Чонгук, ударяя по предплечью Лиама, когда он неожиданно подскакивает к нему вплотную и, крепко сжав в кулаке отворот куртки, еле сдерживает второй, чтобы не пройтись по лицу Чонгука — Кен разнесет к хуям, если увидит хоть одну ссадину.

Чонгук дергается, пытаясь вывернуться, но в итоге замирает, поджимая губы в тонкую линию и буквально кожей чувствуя исходящую от Лиама агрессию, которую он никогда не считал нужным прятать. Под рёбрами настойчиво скребет от переполняющего его презрения, будто Чонгука бросают в глубокое болото, а над головой резко смыкается горькая противная жижа, до отказа заполняя собой лёгкие. Она опасно блестит в его глазах, грозясь выйти за берега зрачков, потому что Чона вымораживает от того, что каждый считает своим долгом доставить ему побольше боли. Он почти ненавидит Лиама, но оказывается, что еще и на эту ненависть, у него уже не хватает сил. Все, что вспыхивает горячей удушливой волной, начинается и заканчивается исключительно на нем самом.

Лиам хватает Чона за горло, с силой сжимает пальцы на тонкой коже и усмехается самоуверенным попыткам Чонгука выглядеть смелым, но всё равно внутренне поддергивается странной дрожью, когда смотрит в его глаза, на короткие доли секунды чувствуя себя паршивой мошкой, которую прихлопнут тяжёлым ботинком и размажут ошмётки по стене. Это не пугает, но желание выместить свою злость увеличивается в геометрической прогрессии, и Лиаму уже не важно, что их может кто-нибудь увидеть — он давит сильнее, душит, перекрывая доступ к кислороду, и разве что не урчит, когда чувствует заходящиеся удары чужого пульса. Чонгук барахтается в руках Лиама и пытается освободиться. Перед глазами белеет, а сам он превращается в одну сплошную натянутую пружину, которую только задень неловко, и детонатор стопроцентно сработает, сжигая воздух в легких за доли секунды. Чудом не выпавший из сжатой в кулак ладони телефон всё также вибрирует, но Чонгук даже благодарен, потому что так ему есть на что отвлечься. Он почти не способен сделать осознанный вдох, перед зажмуренными веками скачут белые точки, сменяясь едкой темной пустотой, когда Лиама все-таки оттаскивают от побледневшего Чонгука и отталкивают в сторону.

— Совсем ахуели? — еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик и не привлечь внимание клиентов, шипит Кен. — Что за концерт вы мне тут устроили? Ты, — Кен обращается к Чону, выжидая несколько секунд, пока поверхностные вдохи не перейдут в более ровные и спокойные. — Отдышись и бегом в двести пятую, тебя клиент ждет. А ты, — Кен зло смотрит на Лиама, передёргивая плечами и концентрируя не сулящие ничего хорошего эмоции в сощуренных глазах. — Ко мне в кабинет.

Чонгук делает пару глубоких вдохов и, развернувшись, быстрым шагом направляется к лестнице. В груди что-то неприятно саднит, и сделать очередной вдох кажется чем-то нереальным. Но Чонгук упорно проталкивает в лёгкие тяжелый пахнущий искусственным ароматизатором воздух, потирает болезненно саднящую шею и медленно поднимается на второй этаж, даже не пытаясь обернуться. Он слышит грызню Лиама с Кеном внизу, но ему до сих пор противно от скользнувшего по телу голодного взгляда Лиама, который Чон сумел поймать, уходя, поэтому Чонгук раздосадовано сдергивает с себя кожанку, задирает рукава обтягивающей кофты до локтей и окончательно выравнивает сбитое дыхание, вскидывая подбородок, но не оборачивается. Дойдя до нужной двери, Чонгук ставит мобильный на беззвучный, с усилием цепляет на лицо что-то наподобие улыбки и входит.

В комнате душно. А еще почти нет света. Чонгук знает их обстановку наизусть — слишком часто бывает и в этой, и еще в десятке других. Здесь только кровать и кресло рядом с ней, чтобы ничего лишнего — пришел, отработал и в бар до следующего клиента. Правда сегодня в углу отсвечивает небольшой стеклянный столик, заставленный дорогими бутылками, бокалами и ведерком со льдом. Это заставляет напрячься и обвести комнату настороженным взволнованным взглядом. Чонгук ловит размытую полутьмой фигуру в кресле и с трудом подавляет надрывный всхлип, опуская голову и жмурясь, стоит узнать в вальяжно развалившемся человеке У Чихо. Чон надеялся, что перегорел еще ночью, методично набираясь в гордом одиночестве, но это все равно оказывается неожиданно больно. Чонгук, не отпуская ручку, прислоняется к двери.

— Зачем ты это делаешь? — устало спрашивает Чонгук, его ломает от всего этого — он весь сдувается будто, горбится, пытается подобраться, но все запасы из внутренних резервов все равно утекают сквозь пальцы, которыми он старается зачерпнуть поглубже, но в итоге теряет ещё больше.

— Делаю что? — У смотрит на Чонгука сквозь бокал, залпом допивает его содержимое, и, вытянув руку, расслабляет пальцы. Бокал с тупым звуком падает на ковер и катится в сторону.

— Ты ведь уже знаешь, кто я, — Чонгук скрещивает руки на груди, крепко сжимая пальцы на ребрах, чтобы перестало рябить в глазах. Голос звучит на удивление спокойно, но это все, на что его хватает. Он и говорит-то только, чтобы не захлебнуться собственной кровью, и плевать, что легкие режет острой железной стружкой. И горло. И язык, кстати, тоже.

— Знаю, — Чихо смотрит с нескрываемой усмешкой, пальцами зачесывает волосы назад и бьет наотмашь, прекрасно зная, куда ударить, чтобы добить. Ему всего-то и нужен контрольный выстрел в голову, потому что стрелять в сердце бесполезно — его уже нет. — Ты шлюха, и я тебя снял. Подойди.

Чонгук вздрагивает, но взгляд не переводит. Смотрит точно перед собой, словно видит себя же, со стороны. И наблюдать не интересно, потому что больно. Потому что во Вселенной кометы взрываются и их собирать не надо, а Чонгука надо, слышите, вот прямо сейчас надо. Зрачки Чона сначала расширяются, а потом сужаются до размеров игольного ушка — с него словно кожу снимают и палят, палят, палят. Пока не сгорит.

Чонгук не двигается с места. Он знает, что должен подойти. Знает, что Чихо, как и все остальные клиенты, заранее оплатил заказ. Знает уже, что у Чихо нет какого-то морального компаса, и если ему взбрендило что-то, то он это получит. Но Чонгук не может. Прищуривается и даже рот открывает, но выходит только тупо моргать, потому что страх, запутавшийся во всей кровеносной системе, отравляет каждую клеточку, оказываясь настолько физически ощущаемым, что хочется заползти куда-нибудь в вакуум, где вообще ничего не существует. Ни паники, ни страхов, ни желания. Особенно желания. Оно безжалостно рассекает Чонгука на две кровоточащие половины, оставляя его на краю лезвия между ними: вправо, влево — неважно, все равно любое касание прошьет разрядом боли в двести двадцать, а сердце встанет по аритмичной кривой синусоиде — шаг за пределы и он уже мертв.

Чихо наслаждается картиной той борьбы, что канатом растягивает Чонгука по сторонам, но жадного прищура с него так и не сводит. Будто раздевает, оставляет синяки на бледной коже, и снимает её так, чтобы было максимально больно. Он ловит малейшую дрожь, глубоко всматриваясь в чернильную темноту в глазах Чонгука, пока перед собственными не поползут мерцающие мазутные пятна, когда, кажется, проведи рукой, и он напротив посыплется пеплом, смажется по краям, покрывая поверхности инеем. От холода, растекающегося по всей глубине трескающейся радужки. И Чихо так нравится, как Чонгук пытается заставить себя сделать то, чего не хочет, но эта несговорчивость начинает порядком бесить, а невозможность коснуться этой блядски потрясающей бледной кожи — выносит с орбиты все тормоза. Кости под тонкой рубашкой ломит, а руки отчего-то чешутся особенно чётко — Чихо хочется разложить Чонгука гораздо сильнее, чем требуется, чтобы уж наверняка выбить из него лишнее сопротивление. Это заставляет на пару мгновений задуматься. У вытягивает из пачки еще одну сигарету вдобавок к уже выкуренным в ожидании четырем, раздраженно прикусывает зубами черный фильтр, но так и не прикуривает. Замирает, не донеся трепыхающийся от кондиционера огонёк зажигалки до кончика, потому что огонь чужого неподчинения опаляет позвоночник куда ощутимее, чем мог бы обжечь настоящий.

— Я сказал, подойди ко мне, — медленно, выговаривая каждое слово голосом не терпящих возражений, повторяет Чихо.

Чонгук на секунду прикрывает глаза, делает глубокий вдох, и наконец-то отталкивается от двери. Чон не знает, что с ним творится, но так отчаянно хочет вытравить Чихо из-под собственной кожи, что причинить себе боль кажется, разве что, единственным выходом. Чтобы напомнить себе кто он такой, и что дефекты не исправляются, а люди не любят и не привязываются. Поэтому он осторожно переступает ногами, пересиливая себя ежесекундно, словно к каждой его ноге привязано по булыжнику, подходит ближе, и останавливается перед Чихо.

— Когда я делал заказ, в графе особых пожеланий я не указывал, что хочу ломающуюся и строящую из себя целку блядь, — надменно говорит У, и, подавшись вперед, тянет Чонгука на себя. — Так что кончай изображать мученика и начни уже отрабатывать деньги, которые я за тебя заплатил.

Чихо крепко хватается за шлевки на джинсах Чонгука, разворачивает, заставляя Чона забраться верхом на его бедра и зажать их между коленей. Чонгук поддается, нервно кусает губы, но куда деть руки — не знает. Так и не шевелится, смотрит на ключицы Чихо, ныряя взглядом во впадинку между ними, и боится поднять глаза, потому что видеть космос перед собой страшно. А у Чихо в зрачках он темный, яркий, затягивающий. И Чонгука дрожь бьет, не надо заглядывать. У цепляет пальцами его подбородок, и, подняв лицо наверх, смотрит. Подушечка большого пальца давит на нижнюю губу, грубовато проходясь по мелким подсыхающим ранкам, успевшим затянутся за несколько дней с их первой встречи. Он ведет вдоль всей длины, даже этой мелочью делая больно, словно бы стирает стекленную пыль, загоняя ту еще глубже.

Чихо видит в глазах Чонгука страх. Чонгук видит в глазах напротив желание.

Левой рукой У сильнее сжимает чужое бедро, его губы настолько близко, что Чонгук каждым миллиметром чувствует горячее дыхание. Чихо почти невесомо касается его скул, спускается ниже, мажет губами по щеке, вслушивается в окутавшую их тишину и не слышит ничего. Не единого судорожного вздоха.

— Дыши, — Чонгук чувствует ладонь Чихо между острых лопаток, и этот глубокий завораживающий голос концентрируется где-то там же. Он только тогда понимает, что забывает сделать лишний вдох. Жмурится до белесых мушек перед глазами, но так их и не открывает даже тогда, когда заставляет себя стянуть чертов стоп-кран на место. Чонгук по ошибке вдыхает и захлебывается.

Там запаха Чихо больше, чем воздуха.

— Посмотри на меня, — требовательно просит У, обжигает дыханием висок, и, обхватывая рукой под поясницу, оплетает еще туже. Чонгук выгибается навстречу, но после попыток избежать привыкания — это бьет тяжелым разрядом. По оголенным нервам, ядом по всему телу и тонкой строчкой крест-накресто на венах. Чон чувствует болезненный грубый полу-укус на линии челюсти прямо под мочкой уха раньше, чем успевает понять, что на самом деле открыл глаза. И бесконечно долго цеплялся за чужие плечи: сильнее чем нужно, меньше, чем хотелось.

Чихо слышит задушенный стон и отказывается признаваться, что прямо сейчас он готов абсолютно на все, потому что хочет Чонгука ближе, глубже, чтобы в каждом чертовом ДНК и под кожей, чтобы тоже. Он цепляет темные волосы на затылке, дергает его голову назад, открывая себе доступ к шее, и замирает. Чихо отчетливо видит свежие только наливающиеся цветом кровоподтеки и следы чужих пальцев на шее мальчишки поверх оставленных им самим. У одним резким толчком сбрасывает Чонгука на пол и встает с кресла. Чон не успевает сориентироваться в резкой смене настроения Чихо, поэтому больно прикладывается копчиком об пол, не способный выставить руки и смягчить падение. Он не представляет, чем мог спровоцировать брата на этот раз, но мысли на этот счёт так и не появляются, сколько бы он не ждал. Впрочем, ничего из всего, чего он хочет, не имеет привычки откликаться на его желания.

Атмосфера пережимает кислород окончательно ровно в тот момент, когда Чон боязливо отползает к стене. Чихо практически невменяемый, он грозно нависает над ним и еле сдерживается, чтобы не пнуть забившегося в испуганный комок Чонгука. У почему-то кроме мерцающей пелены перед глазами ничего не видит. Его словно потоком накрывает неконтролируемый гнев, и он перестает отдавать отчет даже тому малому, что слетает с языка.

— Скольких ты за вечер обслуживаешь, а? — сквозь зубы шипит Чихо, нагибается резко и неожиданно — у Чонгука не остается шансов даже уклониться — но не бьет, только притягивает его к себе, с треском наматывая ворот кофты на кулак. — Сука, пришел ко мне со свежими следами? Какая же ты все-таки блядь. Аж противно.

Брезгливое шипение обрывается достаточно быстро, чтобы Чонгук смог уловить его суть, но не смотря на это слова все равно достигают цели. Чон понимает, в чем дело, слишком отчетливо — Чихо замечает следы удушения, оставленные Лиамом, неосознанно залипая на них долгим пронзительным взглядом и отвечая на все вопросы разом. Чонгук нервно улыбается про себя, понимая, что где-то это даже неплохой шанс не лечь под Чихо сегодня ночью, и виснет безвольной куклой в его руках.