Tough Cookie (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чонгук облизывает головку, осторожно обводит ее кончиком языка, а потом медленно засасывает член полностью, нарочно пропуская пару-тройку толчков за щеку, также медленно-тягуче выпускает изо рта, напоследок проводя губами, и дует — дразнится сначала, создавая легкий контраст между горячей глубиной и прохладным от кондиционера воздухом комнаты, прежде чем заглатывает снова.

Когда-то Чонгук учился делать минет в последнюю очередь, но именно его крышесносный отсос в конечном итоге клиенты хвалили больше всех. Один раз Чону даже досталось от Лиама, клиент которого перешел к нему именно из-за того, что был наслышан о минете Чона. И сейчас, сидя на коленях перед Чихо, Чонгук знает, что делает все верно, этому свидетельствуют и хриплые стоны У, когда он берет член особенно глубоко в рот, осторожно чуть сильнее сжимая зубы, чтобы обострить ощущения. И не то чтобы Чонгуку хоть сколько-нибудь нравилось подобного рода ублажение, но он все равно готов был отсасывать Чихо хоть сутки напролет, только бы он его не трахнул. Чонгук рассчитывает, что доведет Чихо до разрядки, а потом У переключится на кого-нибудь другого. Чон знает, что это где-то даже смешно: отсасывая У, надеяться не подставить ему задницу, но Чон очень хочет, чтобы этого не произошло. Он лучше обслужит четырех оставшихся парней, но Чихо пусть довольствуется только минетом. Потому что даже сейчас Чонгуку страшно и душно. Его словно током бьет, а за грудиной все жжется и зудит. Так, что хочется разодрать кожу голыми руками и вытряхнуть всю эту ядовитую крошку, засевшую в каждом кусочке жалких мышц за ребрами.

Чонгук чувствует, как кто-то из клиентов позади него расстегивает его брюки, но рот по-прежнему занят, а повернуться и посмотреть нет ни возможности, ни желания. Нет абсолютно никакой разницы от того, кто это. Чонгук не запоминает их имен, не всматривается в лица — это никому не нужно. Все равно Чон пришел на групповуху, и, следовательно, любой из клиентов может приставить ему, когда посчитает нужным. Иногда, правда, еще попадаются и те, кто может заставить парней трахнуть друг друга, но Чонгуку такие, к счастью, пока не попадались. У него напрочь отсутствует желание лечь под Лиама или самому трахнуть его. Не говоря уже о Чимине. Потому что «секс по дружбе» — бред собачий, придуманный для желтых бульварных романчиков, чтобы можно было оправдать пьяный трах молоденьких девчонок, перепихивающихся с кем-нибудь из своей компании прямо в туалете задрипанного клуба, чисто «случайно», чтобы потом в глаза смотреть было не так стыдно. Чонгук этого боится. И если их хоть раз заставят переспать друг с другом, Чон знает наверняка, что все изменится и никогда уже не будет прежним.

Чонгук немного приподнимается, позволяя второму парню спустить его брюки до колен. Пряжка ремня попадает под левое колено, впивается металлическими острыми краями в кожу так, что становится больно стоять. Чонгук пытается отстраниться, чтобы полностью снять свои брюки, но Чихо с силой давит ему на затылок, не давая губам даже на миллиметр соскользнуть с его члена. Чонгуку приходится терпеть. Сперва он терпит, пока дружок У торопливо пристраивается и, не дав опомниться, сразу входит на всю длину. Чон подготавливался перед работой, но все равно больно, и глаза щиплет от непрошеных слез. Чонгук терпит, как с каждым толчком колено до крови почти стирается о пряжку ремня, даже пытается сам выровнять темп, но тот, кто позади, набирает обороты и трахает с такой силой, что Чонгук чуть не давится членом Чихо. У держит его за волосы и сам начинает контролировать весь процесс, насаживая глубже и резче, чем это можно было бы вытерпеть. Чон еле дышит от напора. Смазка, смешанная со слюной, течет по губам к шее и, засыхая, неприятно тянет кожу. Уголки губ саднят, и, кажется, где-то на нижней губе снова лопнула небольшая ранка, покрывшаяся тонкой слабой еще корочкой. Левая рука, которой Чонгук облокачивается о диван, затекает, нестерпимо хочется поменять позу, но ни Чихо, ни парень сзади не дают ему даже секунды на передышку. Наконец тот парень сзади кончает и выходит из Чона. Чонгук слышит противный звук стягивания презерватива и думает только о том, как бы довести Чихо до оргазма. Остальное его сейчас заботит меньше всего.

Но к удивлению, а потом и к сожалению Чона, Чихо резко дергает его голову назад и, крепко удерживая черные прядки волос между пальцами, взглядом указывает на разбросанные по столу резинки, недвусмысленно давая понять, чего он конкретно хочет. Чонгук облизывает губы, прижимая языком пару капелек появившейся крови, и наконец-то полностью стаскивает с себя брюки, не сдержав вырвавшегося вздоха облегчения. Чихо понимает это по-своему, усмехается чужой нетерпеливости и взглядом прослеживает, как Чонгук протягивает руку к презервативу. Порвав зубами этикетку, Чон легко раскатывает презерватив на возбужденном члене Чихо и пристально всматривается в его лицо, сам не зная, что именно он хочет в нем заметить.

Чихо тупо его не узнает. У словно смотрит сквозь Чонгука, он делает последнюю затяжку с косяка в руке и тушит его в бокал с виски. Потом Чихо ловко подхватывает Чона за подмышки с пола и укладывает грудью на низкий столик. Чихо с силой давит на поясницу, заставляя прогнуться в спине и не давая ему перевести дыхание, входит. Чон правой рукой держится за краешек стола, а левой выдергивает из-под себя так и не снятую рубашку, поднимая ее к груди. Чихо трахает его с оттяжкой, глубоко и резко, сильно до синяков сжимает ребра и царапает бока, оставляя на коже наливающиеся красным полосы от ногтей.

Лежа на столике, Чон видит, как двое парней одновременно трахают Чимина почти в той же позе, в которой только что отымели самого Чонгука. На третьем, сидящем на полу и прислонившемся к стене парне, скакал Лиам. Того, кто до этого трахнул Чона, судя по всему в комнате не было. У, держась за чонгуковы бедра, резко насаживает того на себя до упора и сильнее давит на поясницу. Чонгуку неприятно от стеклянного покрытия, оно липнет и натирает вспотевшую кожу, он чувствует себя жалкой марионеткой, но послушно подмахивает и даже постанывает от особо острых и размашистых толчков. Чон робко и медленно протягивает руку к члену, давая Чихо время решить: разрешать или нет. Но Чихо ничего не говорит, и Чон начинает сам себе надрачивать в такт движениям У. Идея оказывается удачной, возбуждение приглушает реальность, щедро плещет водой по полотну под плотно зажмуренными веками, и потекшими красками осознания смазывает лицо того, с кем трахается Чон. Чонгук неожиданно для самого себя задыхается неверным громким стоном и даже на несколько секунд забывается, начиная самозабвенно отдаваться.

— Да, малыш, ты невероятно горячий. Что ты еще умеешь? — шипит ему в ухо буквально легший на него Чихо.

Толчки переходят в медленные и дразнящие. Чон виляет задницей, сам насаживается и постанывает, требуя вернуть темп. Но У словно играется, он тянет за волосы, кусает в загривок и нарочно неспешно двигается. Чонгук сильно сжимает член внутри и резко подается назад, пытаясь ощутить У полностью в себе. Чихо, понимая, что и сам так долго не протянет, по новой начинает вдалбливаться в тело под собой, и к удивлению Чона, накрывает его руку на члене своей. После еще нескольких резких толчков Чон изливается на столик, а Чихо — в презерватив. Стащив резинку, У сразу откидывается назад на диван и закуривает новый косяк. Чонгук сползает со столика на пол и, размазывая собственную сперму по животу, опускается под ноги У не в силах пошевелиться. Чихо подтаскивает Чонгука к себе на диван и протягивает руку к лежащей у изголовья бутылке виски. Открутив крышку, он невесомо ведет горлышком по щеке Чонгука, очерчивает подбородок, легонько надавливая и заставляя обхватить стекло губами прежде, чем наклонить бутылку. Чонгук давится, не успевая делать глотки, виски вытекает изо рта на шею и скользит холодным янтарем по груди. Чихо наблюдает за неумелыми попытками Чона выпить больше, чем разлить, и смеется.

— Открой рот, — говорит У Чонгуку, который, послушно открыв рот шире, смотрит на своего мучителя.

Чихо делает глубокую затяжку и, вплотную приблизившись к лицу Чонгука, выдыхает дым ему в рот. Потом У вставляет свой косяк между чужих влажных губ и снова смеется от того, как парень, согнувшись, начинает кашлять.

— Никогда не пробовал? — У притягивает Чона к себе на колени. — Хочешь, научу? — Чихо показательно делает затяжку, блаженно прикрывая глаза.

— Поменяемся? — слышит Чонгук позади себя чей-то голос.

— Я с ним еще не закончил! — грубо отвечает ему У и снова вкладывает косяк в чужой рот.

Чонгук совершенно точно мечтает сейчас попасть под машину или хотя бы выйти с разбегу в окно, чтобы хоть как-то стереть отпечатки Чихо по всему телу. И не без труда заставляет себя притормозить перед желанием соскочить с его колен и разбомбить собственную притворную маску на лице.

Чонгуку даже кажется, что его швыряет куда-то назад, прямо с размаху, молотком под затылок, переламывая позвоночник о крепкие подлокотники дивана, выбивает воздух из легких, вспарывая нутро, легко рассекая капроновые нити той самой закончившейся в эти секунды жизни. Той самой жизни, которую Чон все это время пытался подобрать с проклятого, навсегда въевшегося в память мокрого от дождя порога чужого дома, в двери которого он первый и последний раз постучал четыре года назад.

И вот бывает же в жизни что-то сильнее тебя. Будь то люди, чувства, обстоятельства. Одному не справиться. Чонгук и не справился. Не знал только, что будет так больно. Настолько, насколько вместить в себя было уже невозможно. Чтобы из каждой разошедшейся по телу трещины пробивалась концентрированная плавящая боль. Как сейчас. Когда все, что остается — видеть и понимать.

Его. Трахнул. Чихо.

У Чонгука искры в зрачках взрываются, стоит сознанию затуманиться алкоголем и травкой, разламывая все барьеры, которые так тщательно прятали правду и затирали действительность. Чон по привычке пытается стянуть рукава кофты на пальцы запоздало понимая, что он обнажен и прятаться негде, поэтому приходится только отсчитывать собственные вдохи и всматриваться в свою ладонь, которая впервые начинает противно колоться там, где остались мелкие шрамы от утопленной в осколках зеркала беспомощности. Это пугает так сильно, как никогда до, и Чон хрипит что-то невнятное сорванным голосом и пытается отползти от У подальше. Чихо немеет на раз от переливов этого хриплого шепота и пошевелиться не может, потому что в этих звуках столько запрятанной, совсем непонятной ему боли и такой не оформившейся еще паники, что становится не по себе. Чихо отстраняет Чонгука от себя, цепляет пальцами за подбородок, чтобы глаза в глаза, и вглядывается в лицо, старается распознать хоть что-то, но один из друзей лупит его по плечу и громко орет что-то под самое ухо. Чон вздрагивает и отворачивается, мгновенно затирает любые отголоски идеально ровной холодной маской неприкосновенности, снова потерянно дергается в сторону, но остается сидеть. Потому что Чонгуку вдруг кажется, что как бы он хорошо не прятал, Чихо все равно успел ухватиться за всё, за что хвататься ему нельзя. Но когда У поворачивается обратно и проводит ладонью по обнаженной спине, Чонгук выдыхает, понимая, что порыв прошел, а Чихо снова заливается виски, забыв, что еще минуту назад что-то было не так.

И вроде бы всю оставшуюся ночь Чонгука перетягивает по рукам из одной стороны в другую, меняя местами с Чимином и Лиамом, но Чон все равно продолжает чувствовать, как его топит изнутри собственным отчаяньем и липкой вязкой грязью, на порядок темнее, чем он хоть когда-нибудь мог себе представить. И это рубеж, граница, после которой Чонгук готов похоронить себя заживо. Впервые понимая, что все. Он не переживет больше, не эту ночь точно. Теперь собственная никчемность не сотрется, а рваные дыры на сердце не срастутся заново. Потому что Чонгук вдруг так чётко понимает, как мало осталось его самого. Настоящего его. Не слоев из грязи и похоти, затопивших с головой, прожигающих тонкие хрупкие легкие так, что Чон захлебывается этой мазутной черной жижей, и когда за руку хватает кто-то из этих пятерых извращенцев, Чонгуку уже все равно. Потому что он и так опустился сегодня гораздо ниже дна, собственноручно затягивая на шее удавку и выжимая из себя все заряды на жизнь. Потому что дальше ничего нет, конец дороги, обочина и обрыв. Потому что ниже падать некуда. И еще бесконечное множество «потому что», от которых не отмыться. И одна единственная причина, зияющая огромной стирающей в пыль черной дырой Вселенной без сопротивления — ты грязный, Чон Чонгук, потому что тебя трахнул твой собственный брат.

Комментарий к 1.

Просто Чихо после Бермуды ахуенен, он вообще ахуенен. А Чонгук настолько красив, что это точно его роль.

========== 2. ==========

Flashback

Когда Чонгуку исполняется десять, мир кажется ему совсем-совсем простым. Он верит, что Санта Клаус существует, под кроватью живет Бугимэн, а его папа герой и вообще — самый-самый лучший папа на свете. Правда, приходит он только по выходным, но так было столько, сколько маленький Чонгук себя помнит — и это правильно. Герои ведь всегда поступают исключительно правильно. Тем более, если ты ребенок и тебя любят — вопросы не задаются. Даже тогда, когда все кажется жутко странным. А стоит услышать, — подслушать — что у него есть брат, все, что Чонгуку виделось не таким, как у всех, забывается, стирается подчистую детским неконтролируемым восторгом, и остается только одно единственное наивное желание — увидеть старшего хёна как можно скорее. Потому что нестерпимо хочется залезть к нему на руки, обхватывая за шею маленькими теплыми ладошками, прижаться близко-близко и показать братику свое самое тайное сокровище. Потому что МонРён — бело-рыжий уличный песик, которого Чонгук нашел еще в первый год начальной школы, становится его секретом еще тогда. Родители не разрешают ему водиться с бесхозными животными, но Чон отказывается бросать нового друга, прячет щенка в парке неподалеку и незаметно скармливает ему свой обед каждый день, когда возвращается домой из школы. И хён, он ведь, наверняка, будет им за это гордиться, Чонгук почему-то ничуть не сомневается, что будет.

***

Когда спустя год папа отказывается знакомить его со старшим братом, вопросы возвращаются снова. Но Чонгук ничего не спрашивает, только носится надоедливой бешеной ламой вокруг да около и клянчит хоть что-то ему рассказать. Не помогает даже переезд.

— Хёджон, ты должен ему объяснить, — мягко говорит госпожа Чон, наблюдая, как отец Чонгука бережно укладывает того в кровать.

— Юна, — тянет У-старший, когда они вместе спускаются в гостиную и собирают разбросанные по полу игрушки, в которых еще полчаса назад засыпал Чонгук. — Он же еще совсем маленький для таких разговоров.

— Тогда перестань пичкать его историями о Зико, — наставительно произносит женщина и шутливо тычет Хёджона в бок, заваливаясь вместе с ним на диван. Юна знает, что муж любит старшего сына ни сколько не меньше, чем их собственного, а еще она знает, что именно поэтому он никогда не перестает говорить о достижениях Чихо, и возмущенный взгляд в ответ словно доказывает каждую ее мысль. — Чонгук умный мальчик, он поймет.