Звери в природе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было самое начало лета, когда еще не выгорела весенняя растительность. У большинства животных появился молодняк. Конечно, не всегда и не везде пустыня выглядит так. Но всегда я воспринимал ее как край, наполненный жизнью. Все, что увидено за годы жизни и работы в пустыне, невозможно описать в одном очерке, да и боюсь, что такое обилие воспоминаний будет по меньшей мере утомительно. Ограничусь наиболее яркими впечатлениями.

В январе 1957 года я с небольшой группой ездил на участок, расположенный на юге Приаральских Каракумов, 30 километров к северу от станции Джусалы. Нам надо было отловить несколько десятков песчанок. Подробности этого дня плохо сохранились в памяти, но дорога туда и обратно запомнилась надолго. Как только мы проехали Джусалинский аэропорт, нам стали попадаться стада сайгаков. Количество животных в стадах было от нескольких десятков до нескольких сотен. Наконец попалось стадо, в котором было их около полутора тысяч. Хотя сайгак, как это хорошо известно, чемпион по скоростному бегу среди наших копытных, такое огромное стадо не может бежать очень быстро. Когда мы увидели животных, сайгаки паслись, и стадо широко расползлось по волнистой заснеженной равнине. Заметив машину, они сбились в плотную массу и побежали. Если авангард стада менял направление, животные, бегущие сзади, долго еще двигались в прежнюю сторону, и получалось, что передние тормозили движение задних. Вся эта масса зверей двинулась наперерез машине, и их удалось увидеть с близкого расстояния. Из кузова машины я пытался сфотографировать этот живой поток, причем в кадре помещалась лишь небольшая часть стада, несмотря на то что я снимал без телеобъектива.

Сайгаки были совершенно не похожи на тех, что я встречал летом. Обросшие густой, почти белой шерстью, они даже чем-то напоминали белых медведей. Носы их не казались такими громадными по отношению ко всей голове из-за того, что огромная шапка выросла на темени, густая шерсть покрывала уши, а щеки казались пухлыми от волос. Окраска зверей не была чисто белой: на спине и боках, а также на морде были серовато-желтоватые отметины. Поэтому на снегу сайгаки выглядели не белыми, а слегка сероватыми. От этого их тела казались полупрозрачными. Этот эффект был особенно силен, когда пробегали относительно небольшие стада. Тогда все стадо казалось легким облачком, стремительно несущимся над поверхностью снега, масса ног мелькала в невероятном темпе, а под ними клубилась полоска ослепительно белых снежных бурунчиков. Когда мы в сумерках ехали обратно, особенно эффектно выглядели стада против света — они смотрелись общим силуэтом, снег вокруг был синий, а полоска снежных бурунов под ногами животных светилась и напоминала пену под форштевнем стремительно идущего корабля.

На самом дальнем участке нашего пути, когда сайгаков не было видно, на гладкой заснеженной равнине появилась фигура одинокого волка. Зверь бежал неторопливым размашистым галопом, резко отличавшимся по рисунку от бега сайгаков, и казался невероятно громадным.

Вернувшись домой, я тут же кинулся с трясущимися от нетерпения руками проявлять пленки. Увы, это нетерпение все погубило! Я не довел растворы до нужной температуры, и пленки оказались недопроявленными. Из этих уникальных кадров ничего не вышло. Весь следующий день я просидел, рисуя виденные картины, пока они были свежи в памяти. Хотя с тех пор моя манера рисовать сильно изменилась, мне очень дороги сделанные тогда рисунки, так как именно они помогли мне сохранить в памяти картины этой грандиозной миграции сайгаков. Сайгаков — взрослых и молодых — я встречал во множестве и до того и после, но эта картина зимней миграции в моей жизни была единственной.

Сайгак — первый зверь, которого я рисовал в природе целенаправленно, а не случайно и путано. Это было в середине лета 1960 года, когда мы работали на одной стоянке в течение месяца. Стоянка наша была в районе, где тогда держалось множество сайгаков. Я имел возможность посвящать отдельные дни экскурсиям за сайгаками, чему помогала удивительная для середины лета погода. Был июль — время, когда обычно стоит убийственная жара, а тут целыми днями при ясном, солнечном небе дул мягкий прохладный ветерок. Можно было спокойно ходить по пескам с утра до вечера. Тогда я и понял по-настоящему разницу между рисованием и фотографированием животных. Человек с фотоаппаратом — тот же охотник; хотя он зверя и не убивает, все его поведение и последовательность действий аналогичны действиям охотника, а удачный снимок — его трофей. Работа его состоит из серии «выстрелов», каждый из которых нужно должным образом подготовить. Рисование — это не серия кадров, это длительный непрерывный процесс, когда человек должен прожить вместе со зверем какой-то отрезок жизни, измеряется ли он минутами или днями, месяцами. Несмотря на то что тут тоже делаются отдельные наброски, отдельные листы, каждый из них требует длительных наблюдений, а вся работа идет в течение дня непрерывно. В конце концов наступает момент, когда начинаешь чувствовать себя не наблюдателем, а участником этой жизни. Вот это ощущение я всегда воспринимал как какую-то вершину жизни, оно для меня и сейчас составляет ее наивысшую радость. И первыми мне подарили эту радость сайгаки на песчаных равнинах Приаральских Каракумов.

Рассказывая о сайгаках, невозможно не сказать об их беге. Он не только необыкновенно быстрый, он по ритму и рисунку не похож на бег никаких других знакомых мне животных. Независимо от аллюра корпус сайгака почти не отклоняется от направления бега. Даже на самом быстром галопе тело зверя летит по прямой. Голова его при этом опущена, рога стоят вертикально. Занятно, что это положение рогов приводит к стандартной ошибке большинство художников, пытавшихся изображать сайгака. Ему почти всегда рисуют рога, поставленные вертикально по отношению к голове. На самом деле они имеют заметный наклон, а вертикально стоят по отношению к поверхности земли при нормальном положении головы, которая всегда немного опущена. Когда сайгак бежит с максимальной скоростью, весь его корпус слегка наклонен и все время сохраняет это положение. При таком беге сайгаки нередко приоткрывают рот. Манера бежать рысью несколько напоминает волчью (тоже из-за опущенной головы).

Есть еще интересная особенность бега сайгаков. Она свойственна многим видам копытных открытых пространств, но у каждого выглядит по-своему, и вряд ли ее функция у всех и всегда однозначна. Я имею в виду высокие прыжки, которые животные часто делают на бегу. Их называют то разведочными, то сигнальными. О другом возможном значении обычно не говорят. Я не буду оспаривать упомянутые толкования, но главный смысл прыжков сайгака мне представляется другим. Это переход на другой режим бега: животное как бы «подстегивает» себя. По крайней мере два раза мне удавалось видеть, как происходит именно такая смена режима.

Первый раз это было, когда мы встретили самку с двумя молодыми на большом такыре^[1]. Животные уже перебежали дорогу в неторопливом темпе, когда наша машина вдруг оказалась близко. Молодые животные стали подпрыгивать, высоко подбрасывая переднюю часть тела и далеко выбрасывая вперед задние ноги. Два-три прыжка — и они переключились на быстрый галоп и вскоре исчезли из виду. Второй раз, подъезжая к краю такыра, мы увидели стадо, около сотни голов, быстро пересекавшее дорогу. Вскоре такыр кончился, и сайгаки начали взбегать на склон котловины, поросший биюргуном и покрытый плотными кочками. Сразу по стаду как будто пошли волны — животные стали высоко подпрыгивать. Было полное впечатление, что склон с биюргунником резко затормозил их бег и прыжками звери пытались восстановить потерянную скорость.

Сайгак на бегу, поскольку его корпус почти не делает движений в сторону от главного направления, развивает бешеную инерцию, и быстрые движения ног, по-видимому, главным образом поддерживают ее, — как у автомашины, идущей на прямой передаче. Когда стадо растягивается на бегу, вид его напоминает маленький поезд.

Лишь в пустыне мне пришлось увидеть волков на свободе. Случаев таких было четыре. Хотелось бы рассказать об одном из них, произошедшем в октябре 1968 года в Приаральских Каракумах. Мы остановились у края большого сора. Он лежал в котловине, окруженной закрепленными песками. Сор — это влажный солончак в низине, где относительно близко залегают грунтовые воды. Его поверхность плоская и ровная, как у такыра, но если глинистый грунт на такыре сухой и растрескавшийся, то на соре он влажный и покрыт отдельными так называемыми «соляными выцветами», а то и сплошным слоем соли.

Как только мы слезли с машины, я оставил бригаду облавливать ближайшие норы песчанок, а сам пошел по пескам, огибающим сор, подсчитывая песчаночьи колонии. Отойдя километра на два от машины, я оказался у небольшой лощины, спускавшейся к краю сора. Песок, покрывавший ее дно, был беловатым и на глубине одного сантиметра уже влажным. Песчаные бугры здесь были очень плотные, сцементированные. Обработанные водой и ветром, они имели вид странных усеченных пирамидок, на вершинах которых виднелись чахлые кустики саксаула. Пейзаж был каким-то доисторическим: силуэты бугров причудливо вырисовывались на фоне белой соли, покрывавшей гладь сора. Подойдя ближе к этим буграм, я нашел на песке между ними множество черепков древней керамики и великолепный каменный наконечник дротика. Весь песок был истоптан волчьими следами, четкими и абсолютно свежими — внутри отпечатков песок еще не успел подсохнуть. Что-то заставило меня поднять голову и взглянуть на сор. На его поверхности виднелись две фигуры, которые я с первого взгляда принял за людей. Удивившись, как могли мои ребята так быстро оказаться здесь, я вдруг сообразил, что это вовсе не люди, а те самые волки, следы которых я только что видел. Звери неторопливо уходили от меня, поэтому-то их фигуры казались вертикально стоящими, а масштаб на голой равнине сора понять трудно.

Схватив бинокль, я стал рассматривать волков. Они двигались неторопливым галопом. Длинные пальцы четко рисовались на белом фоне, слегка выгнутые пышные хвосты напоминали лисьи. Звери были одеты уже почти полностью отросшим зимним мехом и выглядели великолепно, особенно крупный зверь, бежавший справа. Пробежав десяток-два шагов, они остановились и посмотрели на меня. Описывая большую дугу по сору, звери направлялись к вдающемуся в него песчаному мысу, находящемуся от меня в 500 метрах. На середине этого пути к ним присоединился еще один волк размером с меньшего из первой пары. Продолжая свой путь втроем, волки вскоре достигли песчаного мыса и скрылись из виду. Больше ничего не произошло. Но подобные картины запоминаются надолго.

В первый год работы в пустыне я взял с собой велосипед, полагая, что он сильно облегчит мне учетные маршруты. Оказалось, что ветер — серьезное препятствие для езды, ехать против него нередко почти невозможно. Но я хотел здесь рассказать о ветре в связи с совсем другими обстоятельствами. При сильном ветре животные подчас подпускают очень близко, так как не слышат шагов, поэтому нередки неожиданные встречи. Однажды, идя по берегу сухого русла Кувандарьи, глинистому, прорезанному многочисленными водомоинами, я остановился у одной из них. Дождевые и талые воды прорыли здесь небольшой туннель. Я присел возле отверстия и заглянул внутрь промоины. Неожиданно из темноты появилась мрачная морда крупного степного кота. Зверь уставился на меня в упор — между нами было не более метра. На ушах кота отчетливо были видны маленькие кисточки. Несколько секунд мы остолбенело смотрели друг на друга, потом зверь с тем же мрачным выражением попятился в темноту. Вскоре он показался на дне русла, выйдя из нижнего отверстия туннеля, и побежал. Он казался таким огромным, что напоминал леопарда.

В другой раз, подойдя при сильном ветре к старому казахскому кладбищу, я увидел зайца, лежащего посередине могильника — захоронения, окруженного невысокой глиняной стенкой. Заяц со всех сторон был защищен от ветра и увидел меня лишь тогда, когда я подошел вплотную. Как отпущенная пружина, даже не встав предварительно на ноги, заяц взвился вверх, перелетел через стенку и, приземлившись как-то на бок, мгновенно умчался. Было хорошо видно, что поза спокойно лежащего зайца — это поза готовности к прыжку и бегу.

В тугаях и зарослях на берегу Сырдарьи в ветреную погоду удавалось вплотную подходить к фазанам, а в саксаульниках — к лежащим джейранам. Мелкие птицы жмутся к земле и стараются сидеть за укрытиями — летают они в это время с трудом.

Большие песчанки в ветреную погоду резко снижают активность. Поведение их в это время очень похоже на то, какое бывает в сильную жару. Зверек выбегает из норы, поспешно срезает кустик солянки и тащит его под защиту куста или бугра и только там поедает.

Работа ветра в песках производит подчас грандиозное впечатление. Я уже говорил, что ветер всегда начинает разрушительную работу там, где поврежден поверхностный слой песка, сцементированный в результате многолетнего вымывания солей из растительного опада. Вихревые потоки воздуха начинают буквально копать котловину Там, где старые караванные пути идут через закрепленные пески, тропа превращается в цепь огромных песчаных котловин, а вокруг колодцев образуются участки голых барханов. Эти протянувшиеся на десятки километров цепи котловин с сыпучим песком служат путями, по которым продвигаются к северу животные — обитатели южных барханных пустынь, такие как тонкопалый суслик, ушастая и песчаная круглоголовки.

В летнюю жару очень немногие пустынные животные способны выдержать длительное воздействие прямых солнечных лучей. Особенно убийственны они для мелких животных. Поэтому в пустыне важнейшее значение имеет любой предмет, который может давать тень. В старых школьных учебниках географии не раз повторялась фраза: «Саксауловый лес не дает тени». На самом деле множество животных прячется в тени, которой «не дает» саксаул. Птицы, зайцы да и более крупные животные в дневные часы отдыхают в тени саксаула. Даже в тени маленького кустика солянки или небольшого столбика можно нередко видеть сидящего жаворонка. По мере движения этой маленькой тени птичка перемещается, чтобы не уходить из нее.

[1] Такыр — твердая глинистая равнина в пустыне, обычно в бессточной низине.