Звери в природе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От авторов

Мы — зоологи, поэтому в жизни нам пришлось побывать во многих районах нашей страны, занимаясь изучением образа жизни животных. Задачи этой работы были разными. Были экспедиции с чисто научными задачами, были учебные занятия со студентами, была и работа в системе противоэпидемических учреждений. Но с какой бы целью нам ни приходилось наблюдать животных, общение с ними всегда оставляло неизгладимое впечатление. В научных статьях и отчетах, как правило, острота впечатления от встречи с дикими зверями остается в тени. А ведь именно она всегда составляла для нас главную прелесть экспедиционной работы. Сколько ни читаешь книг, сколько ни смотришь фотографий, кинофильмов о животных, собственное впечатление всегда неожиданно, всегда оно несравненно богаче той картины, которую рисует воображение.

Иначе и не может быть. Каждый человек видит и воспринимает мир по-своему, а жизнь бесконечно богата и многообразна. В этой книге мы хотим рассказать в первую очередь об этих наших впечатлениях. И если нам удастся заставить читателя хоть в какой-то степени испытать то волнение, которое мы всегда чувствовали, видя перед собой зверей, мы будем считать, что книга написана не зря.

Несколько слов о названии книги. «Звери в природе» — название неосуществленной книги замечательного советского зоолога и прекрасного художника Александра Николаевича Формозова. Он был одним из наших учителей в Московском университете, а книги его мы знали с детства. Конечно, наша книга отличается от той, которую задумал А. Н. Формозов. Тем не менее нам хотелось бы в память о нем сохранить это название. Кроме того, известная преемственность здесь есть: А. Н. Формозов писал книги, рассчитанные на самый широкий круг читателей, и иллюстрировал их собственными рисунками из полевых дневников. Эти книги, очень живо написанные, содержат много оригинального научного материала и в то же время многим людям открывали и открывают мир живой природы, а также воспитывают интерес и любовь к ней. Текст и неразрывно связанные с ним рисунки создают ни с нем не сравнимое ощущение причастности читателя к той жизни, о которой пишет автор. Мы старались строить свою книгу подобным образом и в этом видели известное продолжение традиций А. Н. Формозова. А насколько это нам удалось — судить не нам.

Мы сочли возможным и даже необходимым использовать в своих очерках наблюдения и зарисовки, сделанные не только в природе, но и в клетках и вольерах. Считаем, что этим мы не сильно отходим от замысла книги. В рассказах о крупных животных такие наблюдения приводятся лишь как дополнительные, помогающие лучше понять то, что увидено в природе. Что же касается мелких зверьков, то здесь без клеточных наблюдений обойтись невозможно. В природе этих зверьков можно наблюдать лишь урывками, да и многие из них активны ночью и живут очень скрытно. Проводя с мелкими зверьками помногу часов в вольерах, мы испытывали ощущение, очень сходное с тем, которое было при длительных наблюдениях в природе. Зверь остается частицей живой природы и в этих условиях. А мелкие зверьки, обживая вольеры, преобразуют их своим присутствием и деятельностью. Конечно, в вольерах нельзя полностью воспроизвести жизнь зверька в природе, но отдельные ее моменты без этого не поймешь. Подробнее мы расскажем об этом в самих очерках.

Немного о рисунках. В каждом очерке использованы наброски, сделанные авторами во время наблюдений, послуживших материалом для самих очерков. Иными словами, все рисунки документальны, то есть воспроизводят именно те случаи и тех зверей, о которых говорится в тексте. Оригиналы рисунков для печати выполнены В. М. Смириным.

Еще об одном хочется сказать. В своей работе мы постоянно встречались со многими людьми и получали от них большую помощь. Это были зоологи, художники, лесники, охотники и другие. Каждый район нашей страны и каждый вид животных имеют своих энтузиастов. Самим существованием некоторых животных мы обязаны на сегодняшний день этим людям. Всем им мы хотим выразить самую глубокую благодарность. О некоторых из них мы также расскажем в своих очерках.

Хочется надеяться, что очерки, напечатанные в этой книге, окажутся интересными и для специалистов, и для всех, кому небезразлична живая природа.

Очерки «На Чукотке» и «Мышиный дом» написаны Ю. М. Смириным, остальные — В. М. Смириным.

Глава первая

О зарисовках животных

С детства изображение животных было моим любимым занятием. Книги о животных, иллюстрированные художниками-анималистами, всегда меня привлекали. Эти книги еще в дошкольном возрасте дали мне возможность познакомиться с работами В. А. Ватагина, А. Н. Комарова, Д. В. Горлова, Г. Е. Никольского. Конечно, любил я и старые издания «Жизни животных» А. Брэма, иллюстрированные Р. Кречмером, Г. Мютцелем, Ф. Шпехтом, В. Кунертом. Несколько позже, уже в школьные годы, познакомился я с книгами Э. Сетона-Томпсона и А. Н. Формозова, где лаконичные рисунки на полях были для меня целым миром.

Сам я начал рисовать с копирования из книг. За этим занятием проводил по многу часов. В возрасте одиннадцати лет впервые стал рисовать в зоопарке. Тогда же я стал заниматься рисунком в изостудии Ташкентского дворца пионеров. Мои занятия там продолжались недолго — наш руководитель заболел и вскоре умер. Об этом своем первом учителе мне хочется вспомнить. Это был Борис Владимирович Пестинский, человек замечательный. Сейчас я понимаю, что именно такие люди должны работать с детьми. Я его знал как руководителя изостудии. Значительно позже, став зоологом, я узнал, что он был автором научных работ по ядовитым змеям, до сих пор не утративших свою ценность. Один раз мы с ним ходили рисовать животных в зоопарк. Я был поражен его набросками и до сих пор помню рассказ Бориса Владимировича о том, как определить возраст черепахи. Больше всего меня восхитило, как он по памяти изобразил спинной и брюшной щиты ее панциря. Вообще он нам очень много рассказывал, и его рассказы касались и изобразительного искусства, и биологии, и истории. А время было военное, голодное. Может быть, именно поэтому впечатления от этих занятий особенно яркие.

В те же годы, стоя как-то в очереди за хлебом, я лепил голову обезьяны из комка глины, которую наковырял на улице. Один человек из очереди обратил внимание на мою работу, и мы разговорились. Я вдруг увидел, что он тоже лепит. В руках у него был человеческий череп, одна половина которого была облеплена зеленоватым пластилином и представляла портрет красивого мужчины с длинными волосами. Несколько позже я узнал, что встретился с М. М. Герасимовым, замечательным художником, ученым-антропологом, автором метода реконструкции человеческого лица по черепу. Конечно, невозможно здесь рассказать обо всех подобных встречах, но очень уж первые из них врезались в память. Вернувшись в 1943 году в Москву, я поступил в художественную школу, а после окончания учился на биологическом факультете (тогда он был биолого-почвенным) Московского университета.

В отношении встреч с интересными людьми мне очень повезло. Главным своим учителем из числа художников я считаю Василия Алексеевича Ватагина, с которым я регулярно встречался на протяжении 18 лет, работая у него в мастерской. А начал я учиться у В. А. Ватагина еще до того, как познакомился с ним лично. В. А. Ватагин научил меня работать в скульптуре с твердым материалом (дерево, кость), что оказало большое влияние и на мои рисунки. В университете моими учителями были замечательные зоологи В. Г. Гептнер, Н. П. Наумов, Г. П. Дементьев и конечно же А. Н. Формозов. Большинство художников-анималистов изображает животных, а Александр Николаевич рисовал жизнь. Это были зарисовки и самих животных, и следов их жизнедеятельности, и растений. Помню листы, на которых тщательно были нарисованы 88 полевок, задавленных и сложенных в дупло воробьиным сычиком. Формозову нужно было не пересчитать их, а нарисовать портрет каждой. В этом проявилась главная особенность его взглядов на живую природу: для него единичный факт всегда много значил сам по себе, а не был только единицей в статистических выкладках. Длительные и многократные наблюдения нужны не только для статистики, а и для того, чтобы не пропустить тот единственный из многих факт, который позволит исследователю понять сущность явления. Для этого как нельзя больше подходят зарисовки животных, причем не единичные и случайные, а длительные и систематические.

Много сейчас говорят и спорят о том, что же дает больше в качестве книжной иллюстрации — рисунок или фотография. В последние годы появилось множество прекрасных фотографий животных и кинофильмов о них. Большого совершенства достигла техника съемки, есть много мастеров и энтузиастов съемки животных в природе. Но что характерно: книг, подобных книгам А. Н. Формозова или Э. Сетона-Томпсона, нет. Можно сказать, что никто не пишет, как они. Думаю, дело не только в этом. Никогда у фотографии не получается такой органической связи с текстом, как у авторских рисунков. Поэтому фотографии, как правило, смотрятся отдельно от текста. Да и редко удается сделать снимок в тот самый момент, о котором идет речь в тексте. А нарисовать можно именно тот случай, о котором пишешь.

Есть еще разница. Фотоснимок — это фиксация момента, какой-то фазы движения или действия (это незаменимо при некоторых научных исследованиях), рисунок же изображает длящееся движение. Он более полно создает представление о движении в целом, в то время как для анализа фаз движения не годится. Если фотография или кинокадры — незаменимый документ для анализа движения, то для живого рассказа больше подходит рисунок, в котором отражается личное впечатление и переживание автора, особенности его собственного видения. Ни один рисунок не изображает все подробности облика животного, он изображает лишь то, что представляется наиболее существенным его автору. Но и для зрителя именно это обстоятельство усиливает остроту восприятия образа. Зритель начинает смотреть глазами художника, и элемент узнавания образа в рисунке становится сильнее.

Мне приходилось довольно много фотографировать животных. Впоследствии я почти отказался от фотографии. У меня все время оставалось ощущение, что фотоаппарат заслоняет от меня зверя. Совмещать эти два занятия очень трудно, и я предпочел рисунок. Конечно, серьезное занятие рисунком трудно сочетать и с научной работой, хотя рисунок очень полезен для нее. Каждое занятие, если относиться к нему серьезно, требует слишком много времени и сил, чтобы их легко было совмещать. А. Н. Формозов говорил не раз: «Нельзя молиться двум богам». Его тоже всю жизнь преследовало это раздвоение. Но я бы никогда не сказал, что А. Н. Формозов «молился двум богам»: у него был единственный бог — живая природа. Просто способы работы А. Н. Формозова отличались от тех, что были у большинства людей — как художников, так и зоологов. А всему, что отличается от традиционного, трудно найти место. Отсюда и возникала проблема «раздвоения».

Изображение животных — один из способов проникновения в их мир. В конце концов моим главным делом стала работа над большим иллюстрированным атласом млекопитающих фауны СССР. Сначала я занимался зарисовками для него попутно с другими делами, но потом это стало невозможно. Мои очерки, вошедшие в данную книгу, написаны главным образом на материале работы над атласом.

Конечно, каждого зверя сначала приходится учиться рисовать. Только после того, как проведешь за таким рисованием многие часы, появляется свобода в изображении животного. Мне всегда очень помогала работа в скульптуре. Все эти вещи — наблюдения, зарисовки, скульптуру — не могу в себе разорвать. Они составляют для меня единый процесс проникновения в мир животных.

О приемах зарисовок животных писали разные художники. Но то, что написано, касается в основном работы в зоопарке. Рисуя непосредственно в природе, неизбежно приходится пользоваться биноклем и подзорной трубой, что создает дополнительные трудности, требует специальной привычки, но и имеет свои преимущества. Тридцатикратная труба позволяет рисовать зверя с большого расстояния. Животное размером с козу хорошо видно с расстояния более 200 метров. Можно рисовать, не тревожа его, и часами наблюдать, как оно живет своей естественной жизнью. Для полевых зарисовок я обычно пользуюсь простым карандашом и акварелью. Я люблю и то и другое, но акварель имеет свои неудобства. Она плохо сохнет в сыром воздухе, а при морозе, даже слабом, замерзает на бумаге. А. Н. Формозов предпочитал пользоваться в поле цветными карандашами. Но это — дело вкуса.

В моих очерках много места занимают, по сравнению с другими животными, морские звери, главным образом ластоногие. Это неслучайно, и причин тому несколько. Ластоногих на береговых лежбищах можно наблюдать и рисовать с достаточно близкого расстояния многими часами. Пусть жизнь на берегу — лишь часть их жизни, и не самая главная, но зато она видна целиком, а не отдельными фрагментами. Кроме того, форма и движения морских зверей необыкновенно пластичны и очень подходят для изображения в скульптуре, особенно в моем любимом материале — кости. Это делает работу над изображением морских зверей очень полной по ощущению, поэтому и хочется о них больше рассказывать. Но копытных я люблю не меньше. На открытых равнинах и в горах их хорошо наблюдать и рисовать с помощью зрительной трубы. Труднее в лесу. Грызуны — огромный замечательный мир, но в природе рисовать возможно лишь немногих из них. Поэтому я рассказываю лишь о тех, по которым у меня есть большой материал в виде зарисовок, сделанных как в поле, так и в вольерах.

Глава вторая

Картины пустыни

С пустыней у меня связано более 15 лет жизни, поэтому к этой зоне у меня отношение особое. Пустыне не повезло с названием: воображение людей, незнакомых с ней, сразу представляет нечто противоположное и враждебное жизни. В газетных и журнальных статьях, да и в книгах даже больших писателей о пустыне часто говорится в том же стиле. Человеку приходится ее только «покорять» и «преображать». При всем том, что жизнь в пустыне нельзя назвать легкой, зона пустынь — богатейший край, насыщенный своеобразной и кипучей жизнью. Как и на Крайнем Севере, сообщества в пустыне формируются очень долго, и природа ее легкоуязвима. Особенно беззащитна природа пустыни перед натиском техники, оставляющей на поверхности земли глубокие раны, которые очень трудно залечиваются. Верхние слои почвы, сцементированные благодаря жизнедеятельности многих поколений растений, очень быстро разрушаются автомашинами и неумеренной пастьбой скота, а в образовавшихся «язвах» начинает работать ветер, расширяя их и непрерывно вынося мельчайшие частицы грунта. В результате образуются участки голых песков, которые так любят снимать кинематографисты, желая показать весь ужас условий жизни в пустыне. На самом же деле чаще всего это один из видов «преображенной» пустыни. Неумеренное и непродуманное обводнение пустыни тоже не только приносит пользу, а приводит в ряде случаев к засолению почвы, позволяющему расти лишь немногим формам солевыносливых растений. Все эти процессы являются предметом специального изучения. О них написано и пишется много книг. Мне же хочется вспомнить здесь о наиболее ярких впечатлениях, которые мне дала жизнь и работа в пустыне, нарисовать по памяти особенно запомнившиеся мне картины этой жизни.

Рассказ о пустыне мне хочется начать с первых впечатлений. Они относятся к концу мая 1952 года, когда я студентом третьего курса поехал на практику в противочумный отряд, работавший в Северных Кызылкумах, к востоку от Аральского моря. Тогда я не знал и не думал, что с этими местами у меня будут связаны десять лет жизни и работы. Отряд служил тогда базой московской экспедиции, возглавляемой профессором Николаем Павловичем Наумовым, под руководством которого я впоследствии работал много лет. Утром мы приехали на станцию Джусалы. В конце дня за нами пришла машина из отряда. Вскоре после того, как мы выехали и переправились через Сырдарью, стемнело. Я ехал в кузове старой полуторки. В густых сумерках раздалась трель сверчка, в стороне — другая, и вскоре вся округа звенела песнями сверчков. Эти звуки, которые я привык слышать в доме или около него и, как правило, производившиеся одиночными насекомыми, здесь звучали отовсюду, заполняя пространство. А воздух был какой-то удивительно легкий, чистый. Так, под музыку сверчков, мы доехали до места. Наутро весь отряд погрузился на машину и выехал в долину Кувандарьи — дельтового протока Сырдарьи, пересохшего несколько десятков лет назад.

В то время дорог в пустыне было мало. Мы ехали по старой машинной колее, которая шла то по местам былого орошения, то через закрепленные пески, поросшие полынью, саксаулом и кустарниками. Когда солнце поднялось, на высоких кустах саксаула стали попадаться самцы степных агам, ослепительно белые, с синим горлом и лапами, со светящимся красноватым хвостом. Кто-то крикнул: «Джейран!» — и я увидел метрах в 150 легко взбегающую на склон песчаной гряды стройную антилопу. До этого мне приходилось встречать джейранов в зоопарке, но впечатление было совсем иным. В зоопарке это были маленькие животные, их ноги казались такими тонкими, что производили впечатление слабых. Животное, которое мы увидели с машины, совсем не казалось маленьким. Высоко держа голову с длинными ушами и вертикально поставив длинный черный хвост, зверь легким галопом поднялся по склону гряды и исчез за ее гребнем. В этот и на следующий день, до того, как мы добрались до места, мы встретили множество джейранов: видели и группы рогачей, и самок с совсем еще маленькими детенышами, которые в большинстве не начали еще бегать за матерями, а лежали, затаившись. Раза два мы видели джека (дрофу-красотку). Вспугнутая внезапно появившейся рядом машиной, птица поднималась и низко летела в сторону, медленно взмахивая длинными крыльями, у которых хорошо были видны белые концы. Затем, сделав поворот, планировала, мягко опускалась на землю, застывала, напряженно вытянув шею, потом быстро убегала. Меня сразу удивило, насколько мало животные боятся автомашины. В ближайшие годы им пришлось познакомиться с ней поближе, и отношение их стало меняться. Цена знакомства была дорогой: и джейран, и джек, и обычные тогда в пустыне орлы и канюки сейчас занесены на страницы Красной книги как редкие и исчезающие виды. А тогда именно в них было лицо пустыни, и с первых часов она стала для меня краем, не только наполненным напряженной жизнью, — эта жизнь была видна на каждом шагу, гораздо больше, чем удается увидеть в лесу.

На всю жизнь я запомнил нашу первую стоянку у колодца Ербай в русле Кувандарьи. Вода в колодце оказалась загнившей, пришлось его чистить, то есть полностью и не раз сменить в нем воду. Бóльшую часть этой работы проделал Николай Павлович, вытащивший не менее 250 ведер воды. По утрам меня будили печальные крики удода, сидевшего на ближайших развалинах. На дне и на склонах русла было множество колоний больших песчанок, которых здесь мне впервые пришлось видеть и слышать. В русле цвели тамариск и чингиль — густой колючий кустарник из семейства бобовых. Кусты чингиля, вооруженные страшными колючками, были покрыты нежными круглыми листочками и буквально усыпаны розово-красными цветами, внешне похожими на цветы душистого горошка. Да и размером они были, как цветы гороха. На песчаных буграх росли причудливые кусты кандыма. Невдалеке от стоянки на высоком саксауле у края русла было гнездо орла-могильника с двумя пуховыми птенцами. В стенках орлиной постройки тут и там виднелись аккуратные шарики воробьиных гнезд, хозяева которых деловито сновали тут же, составляя резкий контраст с медленной жизнью орлов. На дне русла кое-где попадались маленькие озера с невероятно соленой водой, к которым тем не менее ходили на водопой джейраны. Иногда на этих озерах можно было встретить выводок огарей — красных уток. Эти птицы тоже были мне давно знакомы по зоопарку, я хорошо знал их голос, но насколько иначе все звучало здесь! Вся местность была похожа на огромный цветущий сад. А к вечеру кругом появлялись пасущиеся джейраны. Стоило подняться на любой холмик и можно было увидеть их группами по 5–6 штук в поле зрения. Всюду поблескивали панцири пасущихся черепах.