– Мать меня выпорет, если я буду вести себя не по-джентльменски, – говорит он, вскидывая брови и расправляя плечи.
– Весьма любезно с твоей стороны, – говорю я, прихватываю в кулак свободную часть юбки и прижимаю к бедру, плотно стягиваю тканью обе ноги, завязываю ее сбоку узлом. Семенящими шагами, едва ли позволяющим подниматься по трапу, я все же перебираю ступеньки руками и поднимаюсь все выше и выше, и, черт побери, борт у яхты такой высокий, я словно поднимаюсь по стене, внезапно выросшей из озера.
Лемми поднимается практически сразу за мной, на его лице ухмылка, одна из тех, которые означают «нет проблем», он демонстрирует, с какой легкостью ему это дается, какая я древняя старуха, если для меня подъем по трапу такой великий труд, будто меня на денек выпустили из местного приюта для престарелых.
– Ну, лады, – говорю я, глядя – не бегут ли сюда сторожевые собаки, нет ли охраны в черных костюмах, нет ли медвежьих капканов, которые вошли в моду после «Челюстей».
Насколько я могу судить, кроме нас, тут никого нет. А верхняя палуба, по крайней мере на мой неискушенный взгляд, точная копия палубы на той, другой яхте. На той яхте, когда я была на ней в последний раз, повсюду лежали завернутые в материю трупы Основателей, под ногами чавкала кровь, а некая статусная жена падала с верхней палубы, ее ноги перебирали воздух, словно крутили педали велосипеда.
Если я правильно понимаю, то яхта смерти теперь на дне, ее затопили специально, либо она по меньшей мере на свалке старых лодок – я так толком и не знаю, что означает «открывать кингстоны». Может быть, что-то королевское, а значит, выходит за пределы возможностей моего кошелька.
Лана Синглтон появляется из какого-то пространства, которое я могу назвать только «ниоткуда», губы у нее плотно сжаты. На ней выцветшие джинсы и старые кроссовки, на застегнутой куртке джинсовой ткани на ее пятифутовой фигурке капли краски, на затылке у нее корона в виде неряшливого пучка волос. Я что хочу сказать, с такой короной вполне можно быть королевой Терра-Новы, но ее регалии – счет в банке, ее социальное положение, эта яхта. И я знаю, мне следует быть более щедрой, менее подозрительной – ничего не могу с собой поделать, и в голове у меня крутится мысль, что она устроила этот спектакль, когда Лемми сказал ей, что он не один – со мною, и она только в последний момент решила накрутить этот отвратительный пучок на голове, а после этого спустилась по тайной лестнице из каюты наверху, где стоит ее койка.
В руке у нее бумажный пакет, судя по виду, из дизайнерской мастерской в Голливуде или Дубае.
– Лем говорит, вам нужно переодеться, – говорит она и передает пакет мне, вытянув руку до предела, потому что не хочет создавать у меня впечатление тесноты, пугать меня.
– Спасибо, – говорю я ей.
– Пришлось угадывать ваш… размер, – говорит Лана, моргая чуточку быстрее.
– Где я могу?.. – спрашиваю я.
Она наклоняет голову в сторону открытой двери за нами, потом говорит:
– Мы будем на носу.
– Место Лео и Кейт, – добавляет Лемми, но смысл его слов проходит мимо меня. Спереди. Это я поняла.
Я беру сумку и иду вверх по пандусу к открытой двери, потом внутрь в каюту, или комнату, или как уж оно называется. Здесь градусов на пять теплее. Снаружи тоже не лютый холод, обычная октябрьская прохлада, но тут, внутри, лучше. И это не каюта, это что-то типа… не знаю – зал или главное место? Никаких штурвалов для противостояния сильным штормам, только много диванов и стульев, в углу – бар, в середине – большой стол и… о, это, наверное, зал приемов, да? Все эти высокие круглые столы, чтобы стоять рядом с ними с бокалом в руке, а еще один низкий стол на двоих, не похожий на остальные. Тут Лана и Лемми ужинают каждый вечер. Кто-то здесь даже ноутбук оставил, я думаю, потому что им приходится есть в одиночестве.
Но на всех окнах я вижу жалюзи, вероятно, специально, чтобы ничто не стесняло меня, а опущены жалюзи, скорее всего, с пульта дистанционного управления, который Лана держит при себе. Да нет же, идиотка, она делает это со своего телефона.
Я чуть-чуть спотыкаюсь, когда яхта трогается с места, но тут же обретаю равновесие. Ноутбук начинает было соскальзывать со стола, но я бросаюсь к нему, фиксирую на столе. Не хотелось бы быть обвиненной в поломке очередной собственности. Я удивляюсь тому, что Лана оставила меня вот так в комнате с компьютером, но я уверена, что мои отпечатки пальцев все равно не позволят разблокировать его.
Мои пальцы нащупывают пуговицы на юбке сбоку, и я втягиваю живот, чтобы облегчить расстегивание, а пока мои руки заняты, глаза останавливаются на большом центральном столе, который, возможно, подготовлен к тому, чтобы заставить его на уик-энд омарами и икрой.
Я мгновенно забываю о том, что должна раздеваться.
– Серьезно? – громко вопрошаю я.
Это уменьшенная модель Хендерсона – Голдинга.
Я приближаюсь, даже не осмеливаясь дышать.
Подростком я миллион раз воображала себе, как выглядит Утонувший Город. Не для домашнего задания, а потому что это место было первым и постоянным, куда я никогда не попаду, которого никогда не увижу. На стенах по всему Пруфроку были нечеткие фотографии – на стенах «Дотс», банка, аптеки, главного кабинета в школе, – но они… они не были похожи на это.
На самом деле то, что я вижу, – это собрание рисунков, сделанных у Острова сокровищ, который плавает ровно над церковью Иезекииля.
Вам бы это понравилось, мистер Холмс. Эта диорама вроде тех, что все мы делали, только ее распечатали на 3D-принтере, а потом покрасили… ах да, конечно: куртка Ланы.
Она принимала участие.
Пресс-папье для фотографий, которые она использовала как цветовую шкалу, представляет собой жесткую резиновую акулу длиной дюймов в десять, я хочу, чтобы такая плавала над домами, я бы воспроизводила туш, а крохотные рудокопы при этом с криками разбегались во все стороны.
Но я ни к чему этому не должна прикасаться.
А еще я, конечно, должна презирать все это.