Иван Калита. Становление Московского княжества: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эти места были малопригодны для земледелия. Огромные лесные чащи перемежались сырыми низинами, мелкими речками и торфяными болотами. Все это приводило к тому, что вплоть до XIII–XIV вв. основным занятием местных жителей являлось не земледелие, а различные лесные промыслы — охота, птичья ловля и бортное пчеловодство. В это время именно экспорт мехов и воска составлял основную статью доходов московских князей.

Подмосковные леса изобиловали пушным зверем: лосями (о них до сих пор напоминает название Национального парка «Лосиный остров»), медведями, волками, куницами, белками, зайцами. Самым ценным из них считался бобер, обитавший в небольших болотистых речках. Охота на него требовала специальных навыков и мастерства, умения выслеживать зверя в лесной чаще. Этим занимались особые люди — бобровники, находившиеся на княжеской службе. Ежегодно за право охоты они платили князю оброк «шерстью», т. е. мехами. Бобры не любят соседства с человеком и уже тогда были довольно редким зверем в Подмосковье. Поэтому места их обитания — так называемые «бобровые гоны» — особо охранялись княжескими указами.

Куньи меха ценились гораздо ниже, чем бобровые, а самым дешевым считался беличий мех. Белки были распространены по всему Подмосковью, но особенно много их встречалось в лесах именно к востоку от Москвы. По всему княжеству славилась водившаяся здесь «шувойская» белка, получившая название по небольшой речке Шувое к востоку от столицы. Шувойская белка была столь высокого качества, что стала стандартом лучших беличьих мехов по всей Руси. Чтобы выстрелом из лука не повредить драгоценной шкурки, белок ловили силками, сделанными из конского волоса.

Каждую весну в долины рек и на озера прилетали огромные стаи водоплавающей птицы. Охотиться на нее с луком на болотистых берегах было трудно, к тому же огнестрельного оружия еще не было, и для ее ловли применяли особые способы. Один из них состоял в устройстве специальных охотничьих ловушек — «перевесий». Как они делались? В лесу или кустарнике между двумя водоемами зимой вырубалась просека. Когда наступал охотничий сезон, охотники в сумерках подкрадывались к озерцу и начинали громкими криками, хлопками, трещотками пугать уток. Вся стая немедленно поднималась на крыло и в испуге, надеясь на спасение, бросалась через просеку к другому водоему. Здесь ее подстерегали заранее развешанные между деревьев сети, которых в темноте не было видно, и в них сотнями запутывались птицы.

Большое значение имело бортничество — добыча меда диких пчел. Сахара на Руси тогда не знали и вместо него для приготовления варенья, пастилы, морсов и т. п. использовали мед. Из меда с хмелем делали крепкие напитки. Воск применяли при изготовлении свечей, в ряде ремесленных производств.

Труд бортников был очень сложным. Весной они обходили свои участки леса с бортями (колодами для сбора меда, привязанными к деревьям или выдолбленными в них), или, как тогда говорили, свой «ухожай», осматривали и подчищали борти, удаляли заплесневевшую сушь, очищали дупла вымерших за зиму семей пчел. При этом им приходилось работать без всякой страховки на большой высоте. Напоминанием об этом служат находки при раскопках древолазных «шипов», специальных «люлек», которые подвешивались к деревьям, особых ножей для добычи меда. После осмотра своего хозяйства бортники выделывали на пригодных деревьях новые борти и ставили на них «знамя» — особую отметку со своим личным знаком. В августе начиналась страда. Нужно было внимательно наблюдать, чтобы определить, какие рои следует погасить и взять из борти все содержимое, какие семьи оставить на зимовку. Опасность представляли медведи — большие любители полакомиться медом.

Важную роль играло и рыболовство. Подмосковные реки были довольно рыбными: в них водились щуки, окуни, голавли, налимы, караси, лини, плотва, язи, пескари, ерши, а также раки. Разумеется, наши предки не сидели с удочками по берегам рек. Обыкновенно рыбная ловля производилась с помощью «езов», представлявших собой плотину из вколоченных в дно реки двух рядов кольев. Сверху они переплетались прутьями, а в воде промежутки между ними заваливались землей или дерном. В плотине оставлялись отверстия различной величины для пропуска воды и рыбы. Во время нерестового хода целые бригады рыболовов вытаскивали из воды переполненные верши. Устройство «езов» было делом хотя и прибыльным, но чрезвычайно трудоемким и дорогим, поэтому князья заставляли заниматься этим целые деревни.

Только к югу леса постепенно редели и их сменяли обширные заливные луга поймы Москвы-реки. Здесь разводили скот, а также занимались землепашеством вдоль речных долин. Именно здесь располагались «села красные» боярина Кучки, упоминаемые в повестях о начале Москвы. В нашем распоряжении имеются сведения, по крайней мере, о двух из них. С запада от Кучкова поля, в районе нынешней Российской государственной библиотеки, стояло село Старое Ваганьково, место которого и сейчас легко определить по небольшой церкви позади знаменитого Дома Пашкова. С востока к Кучкову полю соседило село Кулишки, непосредственно примыкавшее к московскому посаду. Полагают, что свое название Кулишки получили от слова «кулига» — мокрое, топкое место. Словарь В. И. Даля указывает, что слово «кулижка» обозначало вырубленный, выкорчеванный, выжженный под пашню лес[26]. На ее местоположение указывает церковь Всех святых, «что на Кулишках», расположенная рядом с одним из выходов станции метро «Китай-город». Кулишки были селом богатым, поскольку его обитатели не удовольствовались одним приходским храмом, а поставили еще и вторую церковь Рождества Богородицы «на Кулишках», расположившуюся несколько севернее от первого храма.

Рис. 19. Анучин Д. Н.

Визуальное изображение ближайших окрестностей Москвы можно видеть на известной картине А. М. Васнецова «Москва-городок и окрестности во второй половине XII в.». Поводом для ее написания стало создание в 1921 г. при Музее истории Москвы (тогда он именовался Московским коммунальным музеем) историко-географической комиссии под председательством академика Д. Н. Анучина (1843–1923) — ученого-энциклопедиста, географа, историка, археолога, этнографа. Ее члены, исследовав огромное количество исторических документов, археологического материала, восстановили трассы дорог, проходивших через Москву. Именно на основании выводов этой комиссии А. М. Васнецов и написал картину, на которой изображена первоначальная Москва и ее окрестности с птичьего полета.

Рис. 20. А. М. Васнецов. Москва-городок и окрестности во второй половине XII в. 1929

При этом, работая над картиной, художник составлял план-карту изображаемой территории, где красной тушью отмечал строения, сохранившиеся до его времени, черной — здания, которые приходилось реконструировать по информации в источниках. К каждой работе делались не только эскизы, но и графический план с пояснительной запиской.

На картине А. М. Васнецова можно увидеть и некоторые из семи московских холмов. Легенда о них возникла на рубеже XV–XVI вв., появившись по аналогии с семью холмами Древнего Рима. Первым из них всегда считался Боровицкий, или Кремлевский, холм, обозначаемый колокольней Ивана Великого; вторым — Псковская горка (на улице Варварка); третьим — Таганский (или Швивая горка); четвертым — Ивановская горка (по современной улице Забелина, к северу от станции метро «Китай-город»); пятым — Тверской (на месте бывшего Страстного монастыря); шестым — Старо-Ваганьковский (на месте знаменитого Дома Пашкова); седьмым — Чертольский (на Волхонке).

Рис. 21. Семь холмов Москвы. Цифрами обозначены: 1. Боровицкий; 2. Псковская горка; 3. Таганский (Швивая горка); 4. Ивановская горка; 5. Тверской; 6. Старо-Ваганьковский; 7. Чертольский

Но город постоянно расширял свои границы, и уже с XIX в. московскими холмами стали считаться: Боровицкий, Сретенский, Тверской, Три горы за Пресней, Таганский, Лефортовский (Введенские горы), Воробьевы горы[27].

Судя по летописям, наиболее архаичной формой управления княжеством являлась система полюдья, заключавшаяся в более или менее регулярном объезде (два-три раза в год) князем вместе с дружиной подвластной ему области для сбора дани и других доходов, а также отправления правосудия. Княжеские объезды были приурочены, как правило, к большим церковным праздникам — Рождеству, Пасхе или Петрову дню (обычно за неделю и после указанных праздников). Как правило, князь останавливался в заранее определенных пунктах, получивших название станов (от значения слова «стан» в смысле — остановка). Вполне понятно, что станом позднее стала называться и территория вокруг стоянки князя, с которой собирались дань и доходы.

Места княжеских остановок иногда находились в каком-либо селе, но очень часто и вне селений, в зависимости от удобств для окрестных жителей и дальнейшего следования княжеской дружины, которая нередко передвигалась по рекам. Именно этим обстоятельством объясняется и то, что многие из подмосковных станов получили свои названия не от крупных сел, а от рек, в бассейне которых находилась территория того или иного стана: Горетов — от речки Горетовки, Пехорский — от речки Пехорки, Вяземский — от речки Вяземки и т. д.

Об этом же говорит и название основной административно-территориальной единицы в России вплоть до начала XX в. — уезд. Происхождение данного термина весьма прозрачно: оно восходит к слову «объезд».

Рис. 22. К. В. Лебедев. Полюдье. 1903

Выяснить маршруты подобных княжеских объездов позволяет изучение расположения погостов. В современном языке под этим словом подразумевают кладбище, обычно сельское, с небольшой церковью. Это неслучайно. Когда в семье крестьянина кто-то умирал, по обычаю его требовалось отпеть и похоронить. Но везти покойника в храм, который мог находиться за десятки верст, не было никакой возможности, и его погребали на местном кладбище, дожидаясь приезда во время полюдья вместе с князем священника. Для этих целей рядом с княжескими станами местным населением возводились небольшие деревянные церкви и часовни. Рядом с ними обычно возникали кладбища, на которых сопровождавший князя священник мог отслужить заупокойную службу. Помимо этого духовные лица исполняли другие церковные требы — крестили, исповедовали, венчали.

Конечно, многие погосты прекратили свое существование еще в древности, другие сменили прежние названия. Однако по имеющимся отдельным материалам все же можно установить, что, как правило, они располагались приблизительно в 20–25 километрах друг от друга, то есть примерно в половине дневного конного перехода.

Это неслучайно. Во время полюдья нередко возникала вероятность различного рода злоупотреблений: избыточного требования припасов для собиравших доходы, излишнего усердия при выколачивании недоимок или просто грабежа того, что плохо лежит. Поэтому с уже достаточно раннего времени власть, заинтересованная в поддержании нормального функционирования системы сбора доходов, вводила определенные барьеры. Судя по материалам уставных грамот XIV–XV вв., оговаривалось, что сборщики налогов не должны были брать с собой лишних лошадей, снабжать которых фуражом должны были крестьяне, а иногда, для того, чтобы быстрее выпроводить их из села, выдвигалось условие, что где они ночевали, там не должны были обедать и т. п.

В этой связи любопытно упомянуть о таком встречающемся в княжеских духовных и договорных грамотах термине, как «перевары» или «вари». Историки долго гадали о значении этого слова, полагая, что речь идет о местах варки крепких хмельных напитков из меда, давали другие объяснения.

Все встает на свои места, когда в завещании второго сына Ивана Калиты — Ивана Красного — 1359 г. читаем о праве князей «кони ставити по станамъ и по варямъ»[28]. Когда во время полюдья в малонаселенной местности княжеская дружина не успевала добраться до следующего стана, она вынуждена была останавливаться на ночевку и варить горячую пищу.

Данная система управления не была чисто русским явлением: ее проявления видим и на западноевропейском материале. При больших размерах малонаселенных княжеств подобные регулярные объезды были наиболее целесообразной формой управления, сбора дани, прокормления дружины, суда и управы.

До каких пор в Северо-Восточной Руси сохранялась подобная система управления, сказать точно довольно трудно. Судя по отдельным летописным указаниям, ее расцвет приходится именно на середину XII в., о чем говорит известный факт, что в 1154 г. во время полюдья на реке Яхроме на одном из подмосковных станов у князя Юрия Долгорукого родился сын Всеволод (позднее известный как Всеволод Большое Гнездо)[29]. При крещении он получил христианское имя Дмитрий — в честь великомученика Дмитрия Солунского, и по этому поводу здесь был основан город Дмитров.

[26] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II (И — О). М., 1979. С. 219.

[27] Москва. Энциклопедия. М., 1980. С. 262; Лихачева Э. А. О семи холмах Москвы. М., 1990.

[28] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 4. С. 15, 17. (Далее: ДДГ).

[29] ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 198.