Иван Калита. Становление Московского княжества: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рис. 14. Снегирев И. М.

И хотя это предположение горячо поддержал выдающийся историк В. О. Ключевский (1841–1911), позднее эта версия была отброшена. Оказалось, что между приуральскими реками на — ва и московским ареалом (Москва, Протва, Смедва) на протяжении нескольких тысяч верст аналогичных названий не встречается, а во-вторых, предки коми никогда не проживали на территории Подмосковья.

Но понятие «угро-финны» является слишком общим, поскольку включает в себя целый ряд заметно отличающихся друг от друга народов. Поэтому следующее поколение исследователей попыталось вычленить в названиях подмосковных рек отдельные слои, характерные для тех или иных народов. Географ С. К. Кузнецов (1854–1913) отметил, что, судя по «Повести временных лет», в относительной близости от Москвы жило угро-финское племя меря («…а на Ростовьскомъ озере меря, а на Клещине озере меря же» — писал летописец Нестор)[19]. Поэтому название Москвы-реки он объяснял через мерянское маска (медведь), а — ва через мерянское ава (мать, жена).

Критики этой версии справедливо указали, что мерянский язык не сохранился и не известен филологам, а его попытки реконструировать на данных современных марийского и эрзянского языков не слишком удачны. К тому же оказалось, что слово маска имеет не мерянское происхождение, а попало в мордовско-эрзянские языки из русского словаря в XIV–XV вв.

К тому же реки с окончанием — ва совершенно не известны на непосредственно мерянской территории. Помимо этого филологами было выяснено, что в названиях рек мерянским по происхождению является окончание — ма (Клязьма).

Также пытались объяснить элемент моск через прибалтийско-финские языки (от musta — черный, темный), а окончание — ва — из коми языка (вода), то есть черная, темная вода. Но здесь перед нами искусственная конструкция из двух достаточно удаленных друг от друга языков.

Рис. 15. Фасмер М.

Между тем выяснилось, что не все реки Северо-Восточной Руси носят угро-финское происхождение, как ранее предполагалось. Уже в 1901 г. А. Л. Погодин (1872–1947) указал на принадлежность Рузы (левого притока Москвы-реки) к балтским языкам. Это наблюдение было дополнено в 1930-х годах М. Фасмером (1886–1962), автором знаменитого этимологического словаря, доказавшим балтское происхождение названий подмосковных рек Лама, Лобь, Нара и др.

Оказалось, что Лама (правый приток Шоши) сопоставима с литовским loma и латышским lama — низинаб узкая длинная долина, болото, маленький прудю Лобь (левый приток Шоши) и Лобня (левый приток Клязьмы) восходят к балтскому loba, lobas — долина, русло реки. Нара (левый приток Оки) связана с литовским nara — поток, река.

Лингвист В. Н. Топоров (1928–2005) выявил массовый характер балтских названий, которых только в Подмосковье оказалось около 300. По его мнению, граница области их распространения в Подмосковье идет примерно по линии Октябрьской железной дороги, включает Москву с ее ближайшим восточным окружением и далее продолжается по течению Москвы-реки до ее впадения в Оку. Восточнее этой линии названия рек главным образом угро-финские, о чем говорят встречающиеся в них окончания — га (Ямуга), — ша (Икша), — ма (Клязьма).

Рис. 16. Топоров В. Н.

При этом угро-финские названия принадлежат в основном малым (до 50 км) рекам, являющимся притоками более крупных рек с балтскими названиями. Подобное сочетание названий малых и крупных рек может свидетельствовать о более позднем появлении здесь угро-финского населения. Более крупные реки сохраняли свои прежние балтские названия. Таковой, к примеру, являлась Москва-река. Ее название можно вывести из балтских слов: литовских и латышских mazg — узел, mezg — вязать и vandou — вода, то есть узловая или связующая вода. Это говорит о связующем характере Москвы-реки для расселения и освоения новых мест.

Рис. 17. Соболевский А. И.

Высказывались и более экзотические версии. Лингвист А. И. Соболевский (1856–1929) предложил объяснение слова «Москва» из иранских языков. Взяв за первооснову корень ама — сила и сак — гонщица, он предполагал, что название реки могло толковаться как быстрое течение. Ф. И. Салов, в начале 1950-х годов директор Музея истории и реконструкции Москвы, исходил от первоначальной формы слова — «Москов». Ее он разбил на старославянский моск — кремень и русско-украинский корень ков — от ховать — прятать. Отсюда название города означает «крепкое укрытие», «крепость». Московский учитель и экскурсовод П. Р. Польский пошел другим путем. По его мнению, слова, заканчивающиеся на — ква (клюква, брюква), обозначали ритуальную пищу, приносимую славянским идолам (Клюка, Брюка). Отсюда следовал вывод, что Москва являлась капищем доселе неизвестного духа Моска.

Интересным является вопрос: к какому времени относятся названия рек? Археологами было выдвинуто предположение, что балтские названия Подмосковья оставили представители фатьяновской археологической культуры (вторая половина III — середина II тыс. до н. э.). По мнению некоторых исследователей, именно они являются предками балтийских племен. Около 2 тыс. лет до н. э. фатьяновцы подверглись с востока давлению племен волосовской культуры (III–II тыс. до н. э.), которая этнически соответствует угро-финской языковой общности.

Однако отнесение указанных названий к столь ранним временам вызывает большие сомнения, поскольку первые письменные источники, где фиксируются названия рек, относятся к более поздней эпохе. Поэтому было выдвинуто предположение, что Москва-река получила название от славян, которые, судя по данным археологии, появляются здесь в X–XII вв.

При этом следует анализировать форму Москы, а не Москва. Предполагается, что первоначально название реки было не двухкомпонентным «Моск-ва», а однокомпонентным «Москы», без элемента — ва, склонявшееся по характерному для славянских языков типу: букы (буква), тыки (тыква), свекры (свекровь) и т. д. В корне моск элемент — ск мог заменяться на — зг и тогда имел значение болото, сырость, влага, жидкость. До сих пор в русском языке известно слово промозглый, то есть сырой. Предполагается, что слово москы было характерно для диалекта вятичей, пришедших в бассейн Москвы-реки с юга, так же как в диалекте кривичей ему соответствовало в том же значении слово вълга (влага), от которого образовано название Волги.

«Повесть временных лет» сообщает, что вятичи вели свое происхождение от их легендарного предводителя Вятко: «…радимичи бо и вятичи от ляховъ. Бяста бо 2 брата в лясехъ — Радимъ, а другий Вятко, — и пришедъша и седоста Радимъ на Съжю, [и] прозвашася радимичи, а Вятъко седе съ родомъ своимъ по Оце, отъ него же прозвашася вятичи»[20]. Филологи давно выяснили, что имя «Вятко» является сокращением от «Вячеслав». Наиболее активно это имя использовалось у западных славян, в частности у чехов и моравов. Это подтверждается упоминаниями в европейских хрониках на территории Чехии и Моравии князей с именами «Witislan» и «Witizla». Учитывая историю этих земель в VIII–IX вв., вполне оправданным может быть предположение, что Вятко со своим родом пришел на Оку из Центральной Европы. Подтверждение этому видим в «Повести временных лет», указывающей на «ляшское» происхождение вятичей.

Такое предположение подтверждается данными филологов, что слово москы по своей семантике связано со значением влага, характерным для других славянских и даже балтийских языков. В словацком языке есть даже нарицательное слово moskwa со значением влажный хлеб в зерне, или хлеб, сорванный с полей (в дождливую погоду). В литовском языке имеется глагол mazgoti — мыть, полоскать, а в латышском moskat — мыть.

Это отразилось и на географической номенклатуре. Укажем на реки Mozgawa (или Moskawa) в Польше и Германии, реку Московица (или Московка) — приток Березины, ручей Московец, неоднократные балки Московки на Украине. Отсюда следует, что значение слова Москва — топкая, болотистая, мокрая. Очевидно, что река получила название в самых верховьях, так как она вытекает из некогда топкого болота. В «Книге Большому Чертежу» (1627 г.) читаем: «А Москва река вытекла из болота, по Вяземской дороге, за Можайском, верст с 30 и больши»[21]. Именно такой ее впервые увидели славяне. Если это так, то название Москвы-реки следует отнести ко времени, когда здесь появляются первые вятичи.

На протяжении первых десятилетий своего существования Москва становится важной пограничной крепостью на рубежах Северо-Восточной Руси и входит в состав Владимирского княжества. После Юрия Долгорукого городом последовательно владели его сыновья Андрей Юрьевич Боголюбский и Всеволод Юрьевич Большое Гнездо.

Что представляла собой Москва в этот период? Для выяснения данного вопроса наибольший интерес представляют скупые летописные известия, относящиеся к 70-м годам XII в. и связанные с описанием княжеских междоусобиц. Под 1175 г. летописец записал: «Москьвляни же, слышавше, оже идеть на не Ярополкъ, и възратившися въспять, блюдуче домовъ своихъ»[22]. Под следующим годом описано трагическое событие, когда рязанский князь Глеб Ростиславич по наущению своего шурина, новгородского князя Мстислава, сжег Москву: «Он же еха из Новагорода Рязаню и подъмолви Глеба Рязаньскаго князя, зятя своего. Глебъ же на ту осень приеха на Московъ и пожже городъ весь и села»[23].

Вероятно, именно с этим эпизодом военной истории Москвы связана любопытная находка, сделанная в московском Кремле в 1975 г. В заполнении рва, окружавшего московскую крепость XII в., был найден меч западноевропейской работы с подписным двусторонним клеймом с латинской надписью: «Во имя Божье Этцелин меня изготовил»[24]. По клейму мастера специалистом по средневековому вооружению А. Н. Кирпичниковым (1929–2020) было установлено, что меч был изготовлен в немецкой мастерской, располагавшейся в районе Рейна и работавшей примерно с 1130 по 1170 г. Было высказано предположение, что меч принадлежал одному из защитников Москвы или кому-то из нападавших, погибших во время нападения рязанского князя на город.

Выражение летописца «городъ весь и села» со всей очевидностью говорит о том, что к этому времени Москва являлась уже достаточно крупным пунктом, имевшим свою округу с пригородными селами.

Рис. 18. Кирпичников А. Н.

Несмотря на то, что Москва находилась всего в 200 километрах от столицы Владимирского княжества, наиболее короткая дорога к ней от Владимира возможна была лишь зимой, по льду замерзшей Клязьмы. В другое время к ней добирались окольным путем, делая весьма значительный крюк к северу — через Ростов и далее на Переславль-Залесский. Прямая дорога была невозможна из-за огромных, еще первобытных лесов, самым известным из которых являлся Шеренский лес к востоку от Москвы, получивший свое название по притоку Клязьмы — реке Шерне. В этих лесных чащах нетрудно было заблудиться даже с проводником — в этом плане особенно показателен случай, приводимый летописцем под 1176 г., когда в здешних лесах разминулись между собой две княжеские рати — одна вышла из Москвы, а навстречу ей другая из Владимира[25]. Лишь только через три с лишним века, на рубеже XV–XVI столетий эти прежде непроходимые места пересекла прямоезжая дорога — Владимирка.

[19] Повесть временных лет. 2-е испр. и доп. изд. СПб., 1999. С. 10.

[20] Повесть временных лет. С. 10.

[21] Книга Большому Чертежу. М.; Л., 1950. С. 121.

[22] ПСРЛ. Т. II. Стб. 601.

[23] ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 382.

[24] Шеляпина Н. С., Авдусина Т. Д., Панова Т. Д. Археологические наблюдения в Московском Кремле // Археологические открытия 1975 года. М., 1976. С. 98.

[25] ПСРЛ. Т. I. Стб. 375.