Журнал «Юность» №12/2024: читать начало книги онлайн

Родилась в Москве в 2002 году. Alma mater – философский факультет МГУ имени Ломоносова. Стихи и проза публикуются в журналах «Нева», «Новый мир», «Юность», «Идель», «Литегra», «Млечный путь» (Иерусалим), «Южный маяк», «Пролиткульт», «Пашня», «Кольцо А», «Изящная словесность». Победитель секции «Поэзия» семинара-совещания «Мы выросли в России – Урал», издала книжку стихотворений «Ранка на ладони» (2022) по полученному гранту. В 2024-м издала по президентскому гранту сборник рассказов «Топить можно вернуться». Шорт-листер премии гуманистической прозы «ДИАС».

Дина, дом, донор

Дина была донором, но донорство не любила.

Ввязалась в донорство так, из-за брата и его несносного костного мозга.

В пункте крови давали печенье «Юбилейное» и кусковой сахар на рифленых пластмассовых тарелках. Заставляли пить чай. На вкус – как детство или больница, приторный. Стены в буфете были обиты какой-то голубой, странной плиткой: с колосьями. Над старомодным чайником висела выключенная кварцевая лампа, о которую бился холодный в любое время года свет. Правый рукав Дина заворачивала заранее – волнистой, разбухшей от помытых рук, юбилейно-печеньевой каемкой.

Младший брат, Лева, болел. Серповидноклеточной анемией: гемоглобин в его крови строился в форме полумесяца. Дина изысканно прозвала его мусульманином. Полтора года назад, когда решились на трансплантацию (мусульманин это обсуждать не любил), проверили сначала сестру. Дина подошла. Раньше Дина боялась крови – и теперь тренировалась: на обычных, десятиминутных, донациях. Чтобы потом – стать братовым донором костного мозга.

– Разве можно не любить то, что делаешь добровольно, – пожимал костистыми плечами желтокожий Лева-мусульманин, – а особенно в твоем деле?

Дина морщила нос, напрягала уголки губ.

– Плевать, – отвечала Дина, – для крови – какая разница?

Во время донаций Дина смотрела видео на YouTube: не длинные, а короткие, те, которые можно листать, пока не защиплет в глазах или не заноет фаланга большого пальца. Вытягивала ноги по горбатой кушетке – морщинистой, как лоб у Дининого папы. Видео, еще видео, еще видео – и уже вынимали иглу. В этот момент – единственный за всю донацию – Дина испытывала легкость: «донорское чудо». Сладостную благодарность сброшенного груза, наглый восторг похудевшего. И, конечно, старалась не думать о тех, кто нуждался в ее крови.

«Жалкие», – думала все-таки Дина.

После донации радость от совершенного Диной донорского чуда рассеивалась, хотелось спать или есть. Словом, быть в таком состоянии, когда не можешь отличить одно физическое желание от другого, утоляя их разом. Тогда Дина пробовала волноваться о чем-то рутинном: ужине (на троих: на себя, брата и папу), домашках в университете, просроченном пропуске в бассейн, подготовке к братовой трансплантации.

Чистотел, который растянулся по бугристой стене – кто-то нарисовал на гараже, напротив больницы, – раздражал Дину. В детстве чистотелом выжигали бородавки.

Папа встречал: на машине скорой помощи. Если его экипаж возвращался на подстанцию или если вызов был недалеко. Ночью папа работал водителем скорой (приезжал под утро, с синим рассветом), а днем – в информационной донорской службе (снимал очереди в пункты переливания крови, придумал логотип для мерча донора на футболке XL, помогал искать героев статей о донорах и реципиентах).

Смуглый и сутулый, папа подходил к Дине; у него на шее смыкались кольца Венеры, а за ушами стоял не вымывавшийся, влажный, соленый запах.

– Устал?

– Очень.

– Гречку или макароны?

Папа громко ел, сморкался, облизывал пальцы. А когда открывался верхний шкафчик и что-то зазвонисто хрустально звенело, папа добавлял врастяжку:

– Ненавижу, эту, работу.

Потом что-то хлопало о стол (папа отдыхивался: «фхаа»), булькало, потом хлопало еще раз, и Лева с Диной выходили из кухни.

Дома играли в «Дом» – игру, которую Лева придумал в детстве. Нужно было выглянуть в окно – там, в стекле, бестелесными голограммами отражались постаревшие от стекольной сероты лица – и найти два любых дома. Хоть близко, хоть очень далеко. Условиться, какой дом чей, и считать, сколько в нем зажжено окошек. А потом – смотря что загадаешь. У кого больше – тому завтра покойная мама купит конфету, у кого больше – тому завтра не идти в детский сад, у кого больше – в школе получит оценку лучше, у кого больше – найдет любовь (как это?), у кого больше – тому не надо завтра на анализы в больницу, у кого больше – у того нет серповидноклеточной анемии (Лева выиграл), у кого больше – тот дольше проживет. С годами желания становились проще (получить от мамы конфету – задача всяко более капризная, чем сходить на анализы, сдавать анализы – действие не вдохновляющее, безличное), с годами щеки у Левы блекли, плечи желтели, а белки глаз принимали цвет шампанского. Сначала, до диагноза, папа говорил, что это из-за переезда в Москву.

Дома восстанавливались Динины с папой силы. Дома смотрели фильмы, кричали друг на друга, ели (один раз Дина съела так много «Юбилейного», что поневоле выбежала в туалет и срыгнула часть). Дине и папе очень важно было оставаться счастливыми: помогать другим проще, когда ты счастлив.

– Скажи честно, зачем ты сдаешь кровь? Из-за денег? – донимал мусульманин Дину.

Дина молчала. Мотала головой: мол, нет, и отвяжись. Щурилась от ухоженного июньского солнца.

– А из-за чего тогда? Из жалости?

Какой-то родственник, которого никогда не видели, подарил Леве сертификат в салон тайского массажа. Шли на Левин массаж вдвоем.

От самого четырехколечного фасада у входа в метро вплоть до улицы с массажным салоном прошлой ночью что-то праздновали: весь асфальт был усыпан тонкой дорожкой из конфетти. Красочное и почти не испачканное, оно расщемлялось на кружочки, полосочки и дождины, похожие на цветные капельки крови.

– Лев, бывает у кого-нибудь кровь других цветов? – спросила Дина.

– У мечехвостов вроде. И осьминогов.