Традиции & Авангард. №3 (22) 2024: читать начало книги онлайн

– Я просила у Него, чтобы мы хорошо поговорили, понимали друг друга. И Он даёт.

– А.Г. Варламов. Родился 27.11.1801 в Москве, скончался в СПб. в 1847-м. Похоронен на Смоленском кладбище. Могилу размыло при наводнении. Это тот композитор, написавший музыку на стихи Лермонтова «Молитва», которую исполняет Смольянинова. Уникальное исполнение. Лучшее из её творчества и вообще из духовной музыки, которую я когда-либо слышал. Нечто Божественное. Господь помогал Варламову сочинять, нет, не так, Господь помогал услышать эту музыку. И Смольяниновой тоже помогает при исполнении.

– Что, даже лучше «Аве Марии»?

– Да.

– Не может быть.

– Может.

– Надо как-нибудь послушать.

– Да, теперь это возможно, включил компьютер – и слушай… Качество звука, конечно, но… что делать, «хоть так», как любил говорить наш мэтр, наш великий С.

– Ты вот ёрничать научился, раньше я за тобой такого не наб людала.

Но я сделал вид, что не услышал её замечания, и начал развивать какую-то свою мысль:

– Мандельштам, будучи в ссылке в Воронеже, тарелку пресловутую слушал. А тогда по радио либо бравурные марши, либо классику исполняли. А представь, каково ему, слышавшему лучших исполнителей на столичных сценах, было слушать ущербное шипящее радио. Вроде и классика, но… Лучшее восприятие музыки – живое. К тому же он, как всякий еврейский мальчик, играл на скрипке и имел абсолютный слух.

– Живое – всё лучшее… и живое общение…

Мы шли вдоль кирпичной кладбищенской стены, и звуки города едва долетали сюда. Монах в чёрном так и не попался нам, а ведь он именно здесь прохаживался, и мне хотелось рассмотреть его поближе. Но он исчез.

– Я хочу освободиться от него. Он гнетёт меня. Он меня угнетает.

– Ты попала в его орбиту, и потому тебе сложно вырваться из неё: притяжение очень сильное. А тем более ты женщина.

– Когда я увидела его первый раз, меня поразила его внешность: большие глаза, длинные чёрные волосы, немного крючковатый нос, стильный замшевый пиджак и манеры аристократические – плавные движения, медленная речь, бархатный голос. Я сразу влюбилась. Да и как было не влюбиться – я впервые видела настоящего поэта.

– А сколько тебе…

– Мне было тогда восемнадцать лет.

– Ну да, самое время влюбляться, – хотел я как-то разрядить… сказал глупость и сразу понял, что сказал глупость.

– В общежитии на вахте я увидела его книгу, кто-то оставил. Я спросила, можно ли её взять. «Бери, конечно, – сказала вахтёрша, – давно лежит, кто-то из ваших оставил». И на обложке как раз вот эти его глаза… меня поразили. А потом я на работе увидела объявление, что некий поэт набирает учеников. С трудом я дождалась окончания работы и побежала туда, в ДК на Обводном канале. Я пришла первая и раньше назначенного времени и долго сидела одна. И вдруг ко мне подходит некто и спрашивает: «Вы ко мне?» И тут я увидела его, того самого, с обложки, и его большие глаза. Я не помню, как прошло то первое заседание, кто-то приходил и приходил, а он говорил о литературе, и мне хотелось запомнить всё, что он говорит, но это не получалось. В его интерпретации всё было не так, как нам преподавали в школе, и что уже выучилось навсегда, и с чем я уже свыклась. Он открывал новый мир. Он открывал литературу с другой стороны, о которой я и не подозревала. «Пушкин изобрёл рояль, на котором все и играют до сих пор». Он про каждого писателя говорил что-то необычное, что-то неизвестное мне. Каждый раз я ждала среды как нечто… Я знала, что сегодня увижу его и буду слушать его завораживающий глуховатый голос.

– Я всегда ощущал себя лишним в этой жизни. Я всегда чувствовал, что вторгся в чью-то жизнь и потому не имею права на адекватное к себе отношение. Вот и там тоже, я понимал… вроде и я поэт, и я вроде имею право здесь находиться, среди учеников его. Но нет. Почему-то они ставили себя выше, а я же видел по стихам, что пишу лучше некоторых.

– И я себя такой ощущала в этой… атмосфере, среди этих людей… Там каждый старался быть похожим на него. Но это невозможно. Они там все подражали ему, перенимали его манеру отношения… к литературе, к людям – свысока, со своей башни. Там каждый из них хотел быть причастным к ордену его, все хотели соответствовать… Но они все… были мелкими сошками… по сравнению с ним, конечно.

– А он как раз царил над всеми… и ощущал себя… мэтром.

– Так он и был мэтр. Он и был выше всех. Ему и не надо было ничего доказывать…

– Надо! В том-то и дело, Ира, что ему непременно надо было доказывать это. И ощущать своё превосходство. Так он возвышал себя. Так он возвышался над всеми ними… вами… нами…

– Нет, Валера, ты, как всегда, преувеличиваешь.

Я открыл подаренную книгу и стал листать наугад.

«Надо же, какая честь! Я член великого русского племени! С какой стати оно великое?»

– Ира-а-а! Или С. не знает русской истории, или это его очередная поза. Собственно, весь С. – это сплошная поза. Если знать и помнить становление нашего народа… такого не сможешь произнести. Неимоверные силы, потраченные на выживание и отстаивание своей свободы. На нас нападали всегда! Со всех сторон, кроме севера, потому что там Ледовитый океан. Русский человек всегда боролся, с самого начала своей истории. Надо ли перечислять? Надо! Вот для таких как С. и тех, кто безоговорочно верит ему и смотрит ему в рот. Итак, печенеги и половцы, а перед ними обры, которые сгинули без следа. Монголы-татары, немцы-тевтоны, шведы (четырнадцать войн), турки (четырнадцать войн), поляки, французы и немцы, и опять немцы, и вся Европа. Наконец, евреи, которые захватили власть в России, уничтожили русского царя и Российскую империю, а потом развязали гражданскую войну, где погибли от пятнадцати до тридцати миллионов русских людей (до сих пор историки спорят о точной цифре). А потом, в девяносто первом, развалили… великий, могучий Советский Союз. А и всё равно всех победил русский народ. «Я русский – какой восторг!» Это Александр Суворов, не проигравший ни одной битвы из шестидесяти. А этот человек… талантливый к тому… что и хуже, нападает на это высказывание. «И почему это должно вызывать у меня восторг? Какая чепуха!» Чепухой объявляется вся тысячелетняя борьба русского народа. Конечно, сам-то он не русский, ему это не близко.

– Ну, он…