Александр Владимирович Дьяков. Предисловие к книге Бруно Латура «Пастер: война и мир микробов»
Антони ван Левенгук открыл глаза человечеству. Познакомил с миром крошечных, невидимых обычному глазу существ. Но он вел себя при этом как ребенок, неожиданно получивший новую удивительную игрушку. Левенгук ликовал, ахал, охал, радовался, любовался, поражался тому, что пред ним представало. И только.
Он, к сожалению, не был исследователем, ученым человеком, который по роду своей деятельности не только наблюдает явления, но и постоянно задает сам себе многие вопросы о природе того, что он наблюдает. ПОЧЕМУ, КАК, ЗАЧЕМ и т. д. Левенгука, мы помним, сделали членом Королевского общества в Лондоне, познакомили с миром ученых, но при этом так и не смогли превратить его в человека науки.
А ведь мир микробов таит в себе массу догадок, целый обширный океан доселе неизведанного. И прежде всего, тут вновь возникает старинная проблема, над которой издавна бьется человеческая мысль – мысль о возможном самозарождении живых существ и, в частности, микробов.
3.1. Самозарождение
Издревле люди решали вопросы происхождения жизни довольно прямолинейно и однозначно. Сведения о том, как живые существа появляются из воды, грязи и гниющих остатков, можно найти в древних китайских и индийских рукописях, об этом также рассказывают египетские иероглифы и клинописи Древнего Вавилона. Да что там говорить, к примеру, известно, что народ Древнего Египта свято верил в существовавшее тогда убеждение о том, что лягушки, жабы, змеи и даже более крупные животные могут рождаться не только от себе подобных, но и возникать из неживой материи. Считалось, например, что крокодилы рождаются из слоя ила, остающегося на берегах Нила после его сезонных разливов.
Подобного рода суждения, кажущиеся нам совершенно невообразимыми, стойко возникали и в Средние века. Так, бельгийско-голландский ученый, химик, физиолог, врач и мистик Ян Баптиста ван Гельмонт (1580–1644) предложил даже конкретный рецепт получения мышей. Открытый кувшин нужно набить нижним бельем, загрязненным по́том, и добавить туда некоторое количество пшеницы, и тогда приблизительно через 3 недели появится мышь. По мнению Гельмонта, закваска, находившаяся в белье, проникнет через пшеничную шелуху внутрь и превратит зерно в мышь.
Понятно, что подобного рода убеждения (спонтанное зарождение) усилились с открытием мира микробов. И было поставлено множество экспериментов для того, чтобы подтвердить или же опровергнуть доктрину о самозарождении жизни. К счастью, все эти усилия – поиски экспериментальных доказательств «за» или «против» – стали сильным импульсом для возникновения и становления в будущем науки о микробах – микробиологии.
Современный немецкий микробиолог Ганс Гюнтер Шлегель в своей обстоятельной книге «История микробиологии», обсуждая проблему самозарождения, пишет следующее:
«Путь от убеждения, что жизнь возникает каждый раз из неживой материи, до признания, что все живое происходит от живого “omne vivu mex vivo”, от макроорганизмов и до мельчайших живых существ, был очень длинным. Трудно представить, как много красноречия, воинственного задора и душевных сил было потрачено и как мало экспериментов было предпринято в спорных вопросах о происхождении жизни. Дискуссии начинались с обсуждения возникновения высших животных, мышей, амфибий, рыб, через насекомых, червей до кишечнополостных и простейших и останавливались, наконец, на дрожжах, грибах и бактериях. Создавалось впечатление, что натурфилософы получили столько же удовольствия от открытия мельчайших существ, как и владевшие экспериментом исследователи. Противоборствующие стороны имели разные исходные позиции. В то время как одни считали возможным возникновение живых существ из неживого материала, из неорганической материи, другие верили, что происходит превращение распавшихся организмов в новые мелкие формы. Фантазии и рассуждения были безграничны. Следует, однако, допустить, что стремление подтвердить или опровергнуть служило импульсом к исследованиям».
Доказательства с помощью прямых экспериментов? Они были и всячески приветствовались. Так, Лондонское королевское общество, проявившее такой большой интерес к открытиям Антони ван Левенгука, взяло в качестве девиза выражение «не верь словам». И всегда старалось проверять большинство возникающих и привычных для того времени небылиц.
Так что же говорили эксперименты? Начнем с крупных животных. Здесь проблема самозарождения решалась быстро и просто. Поставим простой опыт. Берем банку с илом и убеждаемся (сколько бы мы ни ждали), что лягушки в банке самопроизвольно не возникают. Но вот микробы, эти загадочные существа. Как с ними? Может быть, они-то как раз способны возникать «из ничего»?
Этим вопросом вплотную занялся итальянский натуралист, профессор университета в городе Павия Ладзаро Спалланцани (1729–1799). Он поставил простой и остроумный опыт. Ему после многих трудных попыток удалось отсадить в отдельную капельку воды одного-единственного (!) микроба.
Спалланцани навел на него «глаз» микроскопа и стал вести наблюдения. Микроб сначала плавал как ни в чем не бывало, а затем вдруг начал увеличиваться в длину, истончаться посередине и наконец разделился надвое. При этом половинки ничем не отличались от своего родителя (его можно называть сразу и отцом, и матерью). Они также плавали в капельке воды, а через некоторое время и сами начинали делиться.
Всегда ли новые микробы возникают путем деления «своих предков»? Может быть, все же они порой возникают и из неживого вещества? Спалланцани много усилий приложил, чтобы опровергнуть и это соблазнительное предположение. И все же окончательные доводы, отрицающие самозарождение живого, удалось привести не Спалланцани, а гению французской и мировой науки микробиологии Луи Пастеру.
3.2. Луи Пастер (1822–1895)
«Пастер стал увлекаться чтением книг, когда учился в Арбуа. Он был самым молодым учеником в небольшом колледже, но очень хотел стать помощников учителя; у него была страсть учить других мальчиков и особенно поучать их. Он стал помощником. Ему еще не исполнилось и двадцати лет, когда он получил место младшего преподавателя в колледже в Безансоне и работал там с дьявольским усердием, настаивая при этом, чтобы и другие работали так же. Он писал длинные вдохновенные письма своим сестрам, в которых поучал их: «Желание – это великая вещь, дорогие сестры. Ибо за Желанием обычно следуют Действие и Труд, а Труд почти всегда сопровождается Успехом. Эти три вещи – Труд, Желание и Успех – наполняют всю человеческую жизнь. Желание открывает врата блестящему и радостному Успеху; Труд проходит через эти врата и в итоге встречается с Успехом, который его завершает…» К семидесяти годам заглавные буквы в его проповедях исчезли, но по сути своей они оставались примерно такими же.
Затем отец отправил его в Париж в «Эколь нормаль», педагогическое училище, и там он уже приготовился было к великим свершениям, как вдруг ужасная тоска по родине погнала его назад, на двор кожевенного предприятия, и он вернулся в Арбуа, на время отказавшись от амбиций. В следующем году он отправился в ту же школу в Париж и на этот раз в ней остался; а однажды вышел из лекционного зала химика Дюма весь в слезах.
«Какая великая вещь химия, – бормотал он про себя, – и как восхитительны популярность и слава Дюма!»
В тот момент он точно знал, что станет великим химиком; серые и туманные улицы Латинского квартала расплывались в безумно сложный и фривольный мир, спасти который могла только химия. Он бросил заниматься живописью, но в душе оставался художником.
Вскоре он приступил к своим первым, бессистемным опытам со всякими зловонными веществами и удивительными разноцветными растворами в стеклянных пробирках. Его близкому другу Шаппюи, студенту философии, доводилось выслушивать многочасовые лекции Пастера о кристаллах виннокаменной кислоты, и при этом Пастер говорил ему: «Досадно, что ты не химик!» Он бы всех студентов сделал химиками – как сорок лет спустя хотел всех врачей превратить в охотников за микробами».
Поль де Крюи. «Охотники за микробами»
«Пастер не был первооткрывателем микромира, да и о специфических возбудителях инфекционных болезней было известно уже давно. Кроме того, ему не всегда удавалось «изловить» того или иного микроба. Вирус бешенства, например, микроскопы ХIХ в. увидеть не позволяли. И тем не менее он угадывал, он шел наудачу, и удача ждала его в конце пути. В чем же заключался секрет его неслыханного успеха? Бруно Латур дает на этот вопрос целый ряд ответов, порой дополняющих друг друга, а порой существующих в разных регистрах. Прежде всего, Пастер не был первым: он оказался на гребне могучей волны, поднимавшейся по всему Западному миру во второй половине ХIХ в., – волны интернационального движения гигиенистов. Конечно, никакого гигиенистского «Интернационала» никогда не существовало, не было единой школы с членством и жесткой иерархической структурой, которую мог бы возглавить харизматичный лидер. И тем не менее было широчайшее общественное движение, затронувшее все сферы предлагаемых им мер. Теперь нужен был человек, который красивым жестом продемонстрировал бы действенность гигиенических приемов, и лучше всего, чтобы эта действенность измерялась в денежном эквиваленте. Пастер сделал это: «вылечил» вино, «спас» шелководство и «исцелил» скот. Во всяком случае, он произвел ряд демонстраций, которые благодаря его счастливой звезде оказались удачными.
Кроме того, Пастер был не один: он быстро приобрел приверженцев, учеников и союзников, уверовавших в его гений. Этот момент является центральным для книги Латура, «толстовская стратегия» которого основывается на убеждении, что битвы выигрывают не великие полководцы, а армии, т. е. не единицы, а множества. Как складываются множества, способные действовать в качестве боевых единиц, как вербуют сторонников и как заключаются альянсы – вот что интересует французского исследователя.
И наконец, Пастеру удалось обрести значительную силу и власть благодаря союзу с невидимыми союзниками – микробами. Для Пастера они были не врагами, но помощниками – ведь он стремился воспользоваться их силой, заставив работать на себя. Аттенуированный, т. е. ослабленный, микроб «предает» своих сородичей и переходит на сторону людей; нужно только суметь его переманить. Но куда важнее то, что Пастер и пастерианцы могут теперь ссылаться на грозные невидимые силы, выступая посредниками между этими силами и человечеством и обретая благодаря этому значительную власть…»
Александр Владимирович Дьяков. Предисловие к книге Бруно Латура «Пастер: война и мир микробов»
«Первое победное сражение микробам дал Луи Пастер. Он стал одним из величайших полководцев медицинской науки и повел в бой многотысячную армию врачей, вооруженных не ружьями и пушками, не саблями и пиками, а колбами и пробирками, шприцами и пипетками. Это они нанесли тяжелейший удар самому многочисленному войску жестоких убийц человека – микробам.
Но научные достижения Пастера не только плод его удивительного таланта, они были подготовлены всем развитием науки и техники ХIХ века».
В. М. Жданов, Г. В. Выгодчиков, Ф. И. Ершов, А. А. Ежов, Н. Г. Коростылев. «Занимательная микробиология»
Французский химик и микробиолог, позднее (в 1881 году) ставший членом Французской академии[8], Луи Пастер родился в семье ветерана Наполеоновских войн, который владел небольшим заводом по обработке кожи в городке Доль. Его отец Жан-Жозеф не имел никакого образования, едва мог читать, но мечтал порадоваться успехам своих детей.
[8] Французская академия наук (Academie des sciences) – научная организация, основанная в 1666 году Людовиком XIV по предложению Жана-Батиста Кольбера, чтобы вдохновлять и защищать французских ученых.