Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В вагоны посадили по 30–35 заключенных. У нас в вагоне было 33 человека, и на каждого приходился по меньшей мере фунт хлеба. В нашей жизни это означало большое счастье. Несколько сот тяжело больных поместили в никольск-уссурийскую больницу. Остались только самые сильные и закаленные. В вагоне было тепло, просторно и чисто.

Прошел день-другой. Мы все еще стояли в Никольск-Уссурийске. Казаки, видимо, не хотели принять нас на сохранение, а на легендарных Белых островах якобы была основана унтер-офицерская школа.

Комендант поезда и все офицеры сидели в городе. Есть нам вообще перестали давать, предоставив нас заботам населения и несколько смягчив режим. Ежедневно местные рабочие снабжали нас хлебом и булками на собранные вскладчину деньги. С «волей» у нас завязался тесный контакт. То и дело до нас долетало какое-нибудь словечко одобрения и сочувствия. Мы узнали, что в другом вагоне даже получают местную рабочую газету, кажется, орган профсоюза железнодорожников, в которой было помещено посвященное нам стихотворение.

Среди заключенных участились случаи побегов. Одного беглеца поймали как раз в тот момент, когда из города возвращались пьяные офицеры. На глазах у всего поезда началась пытка. Нагайками и шомполами его били по голове и лицу, выбивая глаза, зубы, превращая в кровавое месиво лицо…

Из нашего вагона тоже удалось ночью бежать одному молодому красногвардейцу Антоше, белоруссу. С некоторой завистью и радостным удивлением мы утром заметили его отсутствие. Но каково было наше изумление, когда через день мы заметили его в сумерки недалеко от нашего поезда с мешком, наполненным чем-то до отказа. Мы здорово испугались за него и стали ему делать знаки, чтобы он убирался к чортовой бабушке. Но красногвардеец, не обращая внимания на наши сигналы, перебрался на ту сторону поезда, которая меньше охранялась конвоем. Было видно, что он стремится приблизиться к нашему вагону, улучив момент, когда конвоир несколько отойдет. Это ему, наконец, удалось, и он, подскочив к вагону, быстро передал свой мешок в ловкие руки Степы. Но в этот момент повернулся к нашему вагону конвоир. Он, очевидно, подумал, что стоявший под люком красногвардеец только что выскочил из вагона и со штыком в руках бросился на него. Но ни красногвардеец, ни Степа не растерялись: Степа быстро схватил красногвардейца за поднятые вверх руки, и тот почти с ловкостью мартышки очутился в люке вагона, а затем юркнул головой внутрь вагона, получив лишь крепкий удар прикладом от конвоира, из-под носа которого он ускользнул.

Товарищи шумно и благодарно приветствовали красногвардейца и вкусно жевали куски хлеба и сухари, которые он собрал в ближайшей деревне.

Участившиеся побеги вызвали новое усиление режима. Мы опять были крепко заперты в своей клетке.

Побег

Наш поезд посетила комиссия местного польского гражданского комитета. Она обошла все вагоны, переписала поляков и обещала всех освободить. Повторились те же самые сцены, что и в Иркутске: снова поспешили записаться многие товарищи неполяки, началось изучение польского языка и т. п. Но и на этот раз все кончилось разговорами.

После недельного, кажется, пребывания в Никольске, поезд наш вдруг тронулся в путь.

Куда? Об этом никто не имел понятия. Одни полагали, что нас везут все-таки на Белые острова, другие, — что во Владивосток. Лишь утром следующего дня мы ориентировались и узнали, что едем по уже знакомому нам пути, только в обратном направлении: с востока на запад.

Снова Манчжурия. Мы стоим в Харбине. Местная польская колония получила из Никольска известие о нас и подготовилась к нашему приему.

Толстые, откормленные граждане, во главе с комендантом города, полковником Борсуком, бродят вокруг вагонов, расспрашивают нас, где, сколько поляков, и записывают. Но нам уже не дают обещаний, что мы будем освобождены. На всякий случай мы записываем девять человек. По числу записанных нам стали распределять пищу. Очевидно, в польской колонии был какой-нибудь мясник, потому что нам притаскивали всевозможные обрезки колбасы и остатки мяса. Наш вагон получил фунтов пять мясного.

Впервые со времени отъезда из Самары мы ели мясо. Кроме того получили по два фунта белого хлеба и по рублю на человека. Можно представить, какая радость овладела всеми.

Однако наши «благодетели» запретили нам делиться своими запасами с «москалями», и мы должны были терпеливо ждать, пока они не уберутся в город, чтобы приступить к дележу.

В вагонах люки были открыты, и через остекленные окна проникал солнечный свет. Вагоны все больше приближались к нашему «идеалу» — тюремной камере. Не дождался этих «лучших времен» Ворон. Вскоре после отъезда из Никольск-Уссурийска он заболел дизентерией. Нам не удалось его скрыть от конвоя, и беднягу убрали в вагон для больных. Это означало верную смерть, если не от болезни, то с голоду. Великан был в отчаянии. Мы распрощались, и я его уже больше не видел.

Вскоре после отъезда из Харбина мы встретились в пути с эшелоном польских улан, сформированным в Харбине, эшелон направился в Новониколаевск. То мы на несколько часов опережали поезд улан, то они нас. Так продолжалось несколько дней. Вскоре нам удалось завязать с уланами более близкое знакомство. Несмотря на то, что конвой всячески запрещал нам разговаривать с уланами, они не обращали внимания на грозные окрики конвоя и часто подходили к нам. Вскоре мы уже получали от них не только еду, но и информацию о том, что происходило в стране и на фронте.

Конвой наш уланы игнорировали: такие уж тут создались условия, что каждый солдат, одетый в иностранный мундир, мог совершенно не считаться с местными властями и вел себя как в завоеванной стране. Уланы побаивались лишь своих офицеров.

Я как поляк пользовался особым вниманием некоторых улан, которые не только приносили мне продовольствие, но и пускались в откровенные разговоры. На станциях мы нередко простаивали по нескольку часов, так что времени было достаточно. Очень скоро я заметил, что в разговорах некоторые солдаты проявляют свое сочувствие к нам и ругают белых. После нескольких дней знакомства я узнал, что среди улан имеется довольно много, которые не только сочувствуют большевикам, но принимали активное участие в борьбе с белыми и лишь после разгрома советских отрядов были мобилизованы в белый польский отряд или принудительно эвакуированы. Документами и прошлым здесь не слишком интересовались, так что нетрудно было скрываться. Многие уланы поступили в польские войска только потому, чтобы не итти в белую армию, тем более, что имелась надежда, что польская армия не будет отправлена на фронт. Им даже обещали при первой возможности перебросить их в Польшу.

Из разговоров я узнал, что ряд товарищей из Самары и Иващенкова живет в Новониколаевске, куда они попали после занятия Самары чехами, которые формировали польские отряды. Один из улан советовал мне бежать, обещая помочь перебраться в Новониколаевск. Он дал мне даже номер своей теплушки, заверяя, что, как только я окажусь у них в вагоне, он уже сумеет защитить и спасти меня.

Мы подъезжали к Чите. Я твердо решил бежать, как только приедем в Читу. Либо мне помогут уланы, либо я воспользуюсь тем адресом, который мне дал железнодорожник, когда мы ехали еще на восток. Я опасался, что в конце концов нас ведь могут поместить в тюрьму, и тогда удирать будет труднее.

Я начал подготовляться к побегу. Прежде всего я воспользовался очередной переписью, произведенной нашим конвоем. Хотя за время после последней переписи в нашем вагоне умерло только двое товарищей, мы указали число заключенных еще на двоих меньше, чем было в действительности. Сам я перестал показываться у окна, чтобы конвой не замечал меня, и посвятил товарищей в свои планы.

В Чите наш поезд снова догнал улан. Их эшелон стоял всего через два пути от нашего. Мы остановились где-то на путях товарной станции. Мой знакомый улан разыскал меня и снова уговаривал бежать. Это было не так легко: именно в Чите конвой наш по приказанию офицеров и местного начальства строже следил за нами. Рядом с нашим вагоном находилась теплушка конвоя. Солдаты постоянно шатались возле нашего вагона, а часовой ни на минуту не уходил с поста.

На дворе свирепствовал лютый мороз, было до 30 градусов холода. Следовательно, я мог надеяться, что дождусь момента, когда солдат хоть на мгновение уйдет с поста, особенно вечером, когда станет еще холоднее. С нетерпением я ждал наступления темноты. Товарищей, за исключением Данилова и Степы, я не предупреждал, что именно сегодня намерен выполнить свой план. Этим двоим я отдал остатки денег. Все свои вещи я оставил, так как уже наученный опытом, я решил бежать без пальто, в одном костюме.

Когда наступил вечер, я прильнул к окну, терпеливо выжидая удобного момента. Был трескучий мороз, и потому люки были закрыты. Это затрудняло наблюдения. Был уже поздний вечер, а я все еще наблюдал. Так прошло несколько часов.

Вдруг поезд тронулся.

Нужно было либо весь план отложить надолго, до приезда в Иркутск, либо же бежать в пути, где-нибудь близ Читы, чтобы иметь возможность вернуться и отыскать улан или добраться по известному мне адресу. Чита — большой город, и здесь легче будет скрываться. Это соображение одержало перевес. Товарищи укладывались спать. В вагоне было темно: мы уже проехали освещенные здания и станционные железнодорожные пути. Прошло еще несколько минут. Больше ждать нельзя было.

Я стал прислушиваться, стоит ли на площадке нашего вагона конвоир. Тишина. Все заставляло предполагать, что из-за жестокого мороза конвой сидит у себя в теплушке. С этой стороны ситуация представлялась мне благоприятной. Теперь самое главное состояло в том, чтобы, выскакивая, не попасть под колеса. Открываю люк. Поезд идет не очень быстро. Вокруг — сугробы снега. Пожимаю руку Данилову и Степе и быстро высовываюсь из окошка.

Вися вниз головой, я опираюсь правой рукой о стенку, а левой держусь за люк. Затем я стараюсь вытянуть ноги из люка так, чтобы, отпустив левую руку и одновременно правой действуя как рычагом, оттолкнуться от стенки вагона в сторону от поезда, а ногами повернуться к земле Вся эта операция длилась несколько секунд. Мне это удалось. Правда, я не сумел вскочить на ноги и одним коленом зарылся в снег, но ничего, я спасен. Вагоны с грохотом неслись мимо, на расстоянии полуметра от меня. Я склонился к земле и притаился. Поезд промчался. Я вскочил и, не оглядываясь назад, бросился бежать по направлению к Чите. Колено разболелось, но я чувствовал себя хорошо и бегом несся по шпалам.

Я был в летней шапке, в летнем костюме, в американском свитере без воротника и в легких ботинках. Неудивительно, что вскоре я почувствовал мороз, который пронизывал меня до мозга костей. От бешеного ветра, дувшего в лицо, спирало дыхание. Через каждые десять-пятнадцать шагов мне приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Черев некоторое время я перестал уже ощущать холод, зато чувствовал, как у меня немеют щеки, уши, пальцы. Не знаю, как долго длился этот путь; прошло быть может полчаса или час, когда я увидел, наконец, станционные огни. Тут лишь мне пришло в голову, что труднейшая часть операции ждет меня впереди.