Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как узнать адрес железнодорожной колонии? Как в таком виде подойти к кому-нибудь, не обратив на себя внимания? После короткого раздумья я все же решил разыскать улан.

Прошло еще несколько минут, пока я добрался до того места, где стоял наш поезд и где должен был поблизости находиться поезд улан. На путях было тихо. Стояло несколько поездов. Перелезаю под вагонами с одного пути на другой, но не могу найти эшелона улан. Адский мороз безжалостно сжимает все тело. Руки у меня, как обрубки дерева. Но некогда растирать их, я боюсь, что в любую минуту кто-нибудь может заметить и заинтересоваться мной. Минут 10–15 по меньшей мере я так шатался по путям.

Наконец встречаю какого-то человека. Я подхожу к нему и, стараясь произносить русские слова с возможно худшим ударением, спрашиваю, не знает ли он, где стоит эшелон польских улан. Пассажир недоуменно и подозрительно оглядывает меня, но объясняет, что поезд улан переведен на другой путь, в нескольких минутах ходьбы отсюда. Поблагодарив его, я несусь в указанном направлении.

Наконец, я добираюсь до какого-то эшелона. С минуту прислушиваюсь: до меня доносятся польские слова. Я решаю искать теплушку, номер которой я запомнил. Но как тут найти? На путях темно. Еле-еле видна полоска света от ламп, находящихся где-то далеко в стороне от путей. Я стал взбираться по примитивным ступенькам теплушек и, чуть ли не носом водя по стенкам вагонов, старался разобрать номер. Некоторые номера почти совсем стерлись, и их трудно было бы разобрать даже днем. Так я обошел свыше десятка теплушек. Я боялся, что меня заметит патруль или просто какой-нибудь улан и из-за моего странного поведения и вида арестует меня. Кроме того я промерз до костей. Руки отказывались служить, я не мог уже ухватиться за железные, обжигающие как огонь, поручни.

Больше я не мог выдержать. Я решил влезть в первую попавшуюся теплушку…

Подхожу к теплушке, где еще виднеется свет и откуда доносится голос. Стучусь. Дверь тотчас же отворяется. Меня обдает волной теплого воздуха. Я пытаюсь что-то говорить, но язык и губы не повинуются мне. Уланы ничего не понимают, но втаскивают меня в вагон. Все с изумлением смотрят на меня, словно на привидение. Так мы с минуту молча переглядываемся. Но изумление проходит. Уланам незачем спрашивать меня, чтобы догадаться — кто я и откуда. Среди улан имеется несколько человек, которые не раз видели меня в поезде и разговаривали со мной. Они узнают меня. Большинство улан уже спит. Я стою, дрожа каждой клеткой своего тела. От теплоты меня разморило. Я почти теряю сознание. Уланы начинают совещаться между собой, что со мной делать. Вдруг слово берет начальство:

— Мигом убираться отсюда! — кричит улан, лежащий на нарах. — Чтобы вашего духу тут не было!

Двое улан протестуют и просят:

— Господин взводный, да ведь он поляк, наш. Разве так можно?

Но взводный и слышать не хочет, грозится, если я немедленно не улетучусь, арестовать меня. Я поворачиваюсь к выходу. Уланы открывают мне дверь. Я выскакиваю из вагона, падаю и с минуту не могу подняться. За мной выскакивают оба улана. Помогают мне встать. Снова начинается разговор, как мне помочь. После теплого вагона мороз мне кажется еще более нестерпимым. Мне хочется взвыть. Наконец один из улан снимает с себя длинный тулуп и накидывает его на меня.

Посовещавшись, уланы обращаются ко мне: «Идемте!»

Мы идем вдоль поезда. Уланы говорят, что ведут меня к врачу. Он социалист. Уж он-то, наверное, не даст мне подохнуть от мороза. В пассажирском вагоне, чуть ли не в самом конце поезда, где живет доктор, — темно. Солдаты стучатся. Через несколько минут доктор открывает дверь. Он внимательно глядит на меня, в то время как уланы рассказывают ему, кто я такой.

Уланы с жаром вступаются за меня. Доктор слушает их и молчит. Я тоже молчу. Я неспособен выдавить из себя хотя бы несколько слов. Челюсти у меня судорожно сжаты. Мне кажется, если бы я их разжал, я не сумел бы совладать с охватившей меня дрожью. Наступает молчание. Уланы встревожены. Они не ожидали этого. Через минуту врач оборачивается ко мне и говорит:

— Видите ли, я не могу вам помочь. Я офицер польской армии. Скрывая вас, я не только сам бы подвергся риску, но это могло бы навлечь всевозможные неприятности и на всю армию.

Он продолжал еще что-то говорить о том, что он социалист и охотно помог бы мне, но ни я, ни уланы уже не слушали его. Мои друзья были сильно огорчены. Доктор заверил меня, что, несмотря на обязывающий его долг, он не даст знать обо мне своему начальству. Мы вышли. Солдаты не знали, что со мной делать. Тот, который прежде мне дал свой тулуп, теперь стащил его с меня. Растерянные, мы постояли так еще с минуту. Наконец я обращаюсь к ним с просьбой узнать, где находится железнодорожная колония, адрес которой у меня имелся, а также достать мне какую-нибудь одежду или отыскать моего знакомого улана, который обещал мне свою помощь. Один из солдат уходит на разведку. Другой остается со мной. Он покрывает меня полой своего просторного тулупа. Через мгновение возвращается первый. Всюду пусто. Трудно что-либо узнать. Между тем ему пришло в голову, что он может спрятать меня в вагоне с фуражом, ключ от которого у него при себе, как у фуражира.

Меня ведут к одному из вагонов, отпирают замок и поспешно вталкивают в темный вагон, где лежит сено и несколько мешков с овсом. Сено должно мне служить постелью и защищать от холода. Уланы торопливо прощаются со мной, обещают как можно скорее заглянуть ко мне и принести какую-нибудь одежду, после чего запирают меня на ключ. Снова я оказываюсь в вагоне под замком. Но вагон, из которого я бежал, мог показаться комфортабельной комнатой в сравнении с тем, где я очутился теперь.

Я старался как можно глубже зарыться в сено и согреться. Но сена было сравнительно немного. Вдобавок, тронулся поезд и через плохо прилегающие люки и щели в вагон проникал не только ветер, но и снег. Становится так адски холодно, как никогда еще. Я растираю руки, лицо и ноги снегом и сеном, стараюсь ни на минуту не оставаться неподвижным. Меня охватывает дикое отчаяние. Я решаюсь бежать. Подхожу к люку, открываю его и высовываюсь из вагона. Метет вьюга. Ни следа хоть какой-нибудь станции или жилья. Поезд идет довольно быстро. После короткого раздумья я отказываюсь от повторного побега и возвращаюсь к своему ложу. «Я должен продержаться до утра», говорю я себе и снова принимаюсь растирать то лицо, то руки, то ноги.

Такова была моя первая ночь на «свободе». Однако я перенес ее. Уже было светло, когда ко мне заглянули мои уланы.

— Живы еще? — спрашивает один из них.

У меня не было сил ответить. Вместо ответа я только шевелю губами. Они объясняют, что не могли мне ничем помочь, потому что взводный командир, подозревая, что они спрятали меня, все время следит за ними. Уланы принесли мне папаху и ватную куртку, в которую я мог бы завернуться. Обещали принести мне поесть.

Прошло еще добрых три или четыре часа, пока один из улан заглянул ко мне со своим братом. Они принесли мне щей и хлеба.

Одеревенелые, обмороженные пальцы, с ободранной кожей, отказывались повиноваться. Я проливал содержимое ложки, не успев донести ее ко рту. Уланам пришлось меня кормить, как маленького ребенка.

Небесная теплота разлилась у меня по всему телу. Я проглотил почти целый котелок щей.

Уланы вскоре ушли, обещая еще раз зайти до вечера и принести мне какие-нибудь одеяла или что-нибудь в этом роде.

Мне бешено захотелось спать. Но я боялся уснуть. Хотя после того, как выпал снег, стало значительно теплее, но все же было достаточно холодно, так что можно было уснуть навсегда. Я боролся, как мог, со сном.

Под вечер уланы принесли мне солдатское одеяло и разного тряпья. Этим я должен был накрываться ночью.

На другой день уланы снова навестили меня и принесли пищи и несколько тряпок. Уже не только двое моих спасителей, но и много других улан, посвященных в эту тайну, помогали снабжать меня едой и одеждой. Еще одну ночь я провел в этом вагоне. Сена становилось все меньше, так как оно ежедневно выдавалось нескольким лошадям, которых везли с собой уланы. Когда фуражир выдавал сено и овес, я должен был тихонько сидеть, чтобы меня не заметили солдаты.

Наконец на третий день, запыхавшись, вбегает улан-фуражир и велит мне поскорее убираться. В вагон должны погрузить только что закупленные сено и овес.

Я поспешно вылез и поплелся подальше от поезда.

Станция тут была маленькая. Кроме уланского эшелона — всюду глухо и пустынно. Чтобы не попадаться на глаза уланам и особенно офицерам, я пошел по шпалам за станцию, нахлобучив папаху и завернувшись в просторную куртку, из-под которой виднелись серые летние брюки и ботинки. Я выглядел весьма оригинально и имел основания никому не попадаться на глаза.