Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все же нам удается завязать контакт. Мы узнаем, что недавно тут была забастовка печатников. Бастующих избивали нагайками и заставляли приступить к работе. Тюрьма переполнена. Где-то под Иркутском устроен концентрационный лагерь. Как нас уверяют, очень сомнительно, чтобы нас приняли в тюрьму: булавке негде упасть…

Настроение падает. Проходит еще один день. Становится еще более очевидно, что надежды наши разлетятся в прах. На третий день дежурный офицер вдруг стал переходить от вагона к вагону с каким-то иностранным офицером, что-то записывающим у себя в блокноте. Наконец подходят к нам. Оказывается, они производят перепись поляков. Здешний представитель польского военного комитета, майор Кухенка, договорился с местными властями и комендантом поезда, что они выдадут ему всех поляков-заключенных, которые затем будут зачислены в образовавшуюся в Сибири польскую армию. Лазейка на свободу…

Как только выяснилась цель переписи, в вагоне поднялось огромное волнение. Товарищи принялись настойчиво нажимать на меня, чтобы я непременно воспользовался представлявшейся возможностью. Ряд товарищей неполяков тоже изъявил желание попытаться: а вдруг удастся.

В результате, кроме меня и одного молодого поляка-красногвардейца, записываются Ворон, еще один белорусс, немножко говорящий по-польски, Степа, моряк и еще трое русских товарищей. Я наскоро придумал наиболее распространенные польские фамилии: Ковальский, Перовский и т. п. — и по очереди указал их майору. Девять поляков! Господин майор несколько удивлен. Но мое чистое польское произношение немножко смягчило и успокоило галичанина.

В вагоне оживление и пышный расцвет надежд. Остальные с завистью посматривают на нас и сожалеют, что они все не поляки. Русские товарищи, знающие по-польски только несколько слов, опасаются, что их дисквалифицируют.

Начинается, стремительное обучение польскому языку. Я обучаю товарищей нескольким десяткам наиболее употребительных слов, вбиваю им в головы их фамилии, имена родителей, место рождения и т. п.

Проходит ночь. На следующий день нас должны освободить. Мы живем в огромном напряжении. Товарищи мои за ночь перезабыли, как их зовут. Снова начинаем урок польского языка. Мы ждем с минуты на минуту, что очутимся на свободе. Так проходит день.

Поздно вечером поезд ни с того, ни с сего трогается. В вагоне тревога. Кое-кто пытается успокаивать, что, наверное, наш вагон переводят на другой путь. Проходит пять… десять… пятнадцать минут. Мы продолжаем ехать вперед. Надежды рушатся вдребезги. Мы по-настоящему покидаем Иркутск.

Лишь через несколько дней от проезжающих железнодорожников до нас дошли слухи, что неожиданность нашего отъезда из Иркутска была связана с тем, что иркутские рабочие намеревались напасть на поезд и отбить нас. Нам так и не удалось узнать, насколько это было верно. Но что отъезд наш был внезапным и неожиданным, свидетельствовало хотя бы то, что для нас не погрузили хлеба. Поэтому в течение нескольких следующих дней мы не получали своей четвертушки мерзлого хлеба.

Станции были редки и малы. Мы форменным образом подыхали с голоду. У многих товарищей уже не было сил, чтобы слезть с верхнего этажа нар. Кончилось у нас и топливо, а на дворе, особенно по ночам, стояли сильные морозы.

Казалось, что вместе с Иркутском, который мы проехали и с которым у нас было связано столько надежд, сорвались все светлые перспективы. Мы не знали, куда нас везут и когда наступит конец этому путешествию по снежным равнинам Сибири.

Начиная от Иркутска, мы все чаще встречаем воинские эшелоны коалиционных армий. Наш поезд обгоняют отряды японцев, итальянцев, французов, американцев, канадцев, поляков и т. д.

Иногда (еще не доезжая до Иркутска), на больших станциях случалось, что поезд наш останавливался рядом с эшелонами коалиционных войск. Прекрасно экипированные американцы с любопытством разглядывали нас, расспрашивая, кто мы такие. Мы пытались вступить с ними в «контакт». Они еще с большим любопытством, но без всякой примеси ненависти или хотя бы неприязни разглядывали нас, узнав, что мы большевики.

Все разговоры неизменно кончались тем, что заключенные просили хлеба. Несколько раз случалось, что солдаты соседнего с нами поезда принимались бросать нам банки консервов, галеты, бисквиты, папиросы и хлеб, не обращая ни малейшего внимания на окрики нашего конвоя. Однажды в наш вагон попало сразу несколько банок консервов. Мы уже глотали слюнки при мысли об этих лакомствах, но не успели даже приступить к дележу, как конвой явился с обыском и отобрал у нас добычу.

Впоследствии начальство уже внимательно следило, чтобы наш поезд не останавливался вблизи воинских эшелонов, и мы только издали видели на станциях коалиционных солдат.

Железнодорожную линию от Челябинска до Иркутска охраняли польские части под начальством полковника Чумы и под общим французским командованием, во главе с генералом Жаненом. На больших станциях комендантами были польские офицеры, имевшие в своем распоряжении отряды польских солдат.

От Иркутска железнодорожной линией безраздельно владели японцы, и на станциях хозяйничали японские отряды. Железнодорожники здесь были более терроризированы, чем где-либо в другом месте, и это самым гибельным образом отражалось на нашем снабжении.

Проезжаем Байкал. Через полуоткрытый люк я гляжу на таинственное озеро-море, о котором так много слышал и которое так жаждал видеть. В вагоне тишина, прерываемая лишь стонами.

Рядом со мной уже четвертый день лежит труп молодого товарища, с зеленым птичьим лицом. Не помогают настойчивые требования убрать труп. Он лежит длинный и голый. Остатки лохмотьев уже сняты с него из-за мороза, царящего в вагоне. Каждая тряпка нужна живым.

Вскоре после отъезда из Иркутска поезд наш вдруг остановился среди поля. Вагон наш открывается, и нам приказывают вылезать. На дворе снег по-пояс. Заключенные поспешно выскакивают. У большинства нет обуви, ноги обмотаны тряпками или в шлепанцах, почти все в одном белье. Одного товарища, немца, который был болен и недостаточно быстро слезал с нар, солдаты сбросили на печку, и он сломал себе несколько ребер.

Обыск производился в поисках одежды, которая могла бы пригодиться солдатам. Но нет ничего, что стоило бы взять. Все в «штатских» лохмотьях, а моя одежда, хотя и несколько лучше, но серый летний костюм и летнее пальто не годятся для солдат «героической» армии. С одного Данилова только стащили брюки «галифе» и оставили его в клочьях кальсон. Хотели забрать у него и сапоги, но они оказались настолько малы, что их оставили ему.

Выскакивая последним из вагона, я окинул взглядом сбившихся в кучу товарищей. Давно я уже не видел их всех вместе при полном дневном освещении. Сердце у меня сжалось, когда я взглянул на эту кучу скелетов, с землистыми, обросшими лицами и глубоко запавшими глазами.

Несколько человек, у которых единственным одеянием было тюремное белье, собрались вместе, накрывшись одеялом, как шалью. Несколько товарищей расстелили на снегу остатки какой-то подстилки — одеяла, чтобы защитить от холода полубосые ноги в шлепанцах или завернутые в тряпки. Нервными, тревожными движениями, чтобы не раздражать покрикивающих конвоиров, — все старались согреться, переминаясь с ноги на ногу и притопывая на месте.

Операция эта длилась по меньшей мере минут пятнадцать. Наши палачи и не думали торопиться. Издеваясь над заключенными и толкая их, они рылись в вещах, заглядывали в узлы, которые еще оставались у нескольких заключенных, осматривали каждого, чтобы стащить все, что возможно.

Такие же обыски были произведены по всему поезду. Мы вернулись в свою выстывшую клетку, промерзшие до костей и терроризированные, но в то же время облегченно вздыхая, что это кончилось.

Потянулись долгие-долгие дни, не прерываемые ничем, даже выдачей хлебного пайка. Станции были очень редки. Дни шли за днями, и случалось, что в течение суток нам не удавалось получить ни кусочка хлеба.

На одной из маленьких станций двери порывисто распахиваются и солдаты вталкивают в наш вагон какого-те человека. В вагоне темно. Человек громко всхлипывает и вырывается, потом бросается к дверям и ломится в них. Конвой с руганью уходит от вагона.

Все в вагоне поражены. До этого бывало, что у нас забирали людей, но еще ни разу не случалось, чтобы к нам прибывал новый товарищ по несчастью. Через несколько минут все разъяснилось: оказывается, человек, которого к нам упрятали, один из конвойных солдат, пьяный, как стелька. Обливаясь пьяными слезами и хныча, он жалуется, что начальник поезда велел запереть его вместе с заключенными. Вероятно, он там порядком набедокурил, так как за одно пьянство наш конвой никогда не наказывался. Теперь он трусит и всхлипывая что-то лепечет о расстреле. Наконец он немного успокаивается и начинает изливаться в своих сердечных чувствах к заключенным. Через час уже слышно, как он храпит и бормочет сквозь сон.

В вагоне понемногу восстанавливается нормальная атмосфера, только кое-кто из товарищей еще посылает «горячие» пожелания по адресу нашего нежданного гостя.

Утром наш гость упорхнул на свободу. Мы были очень рады этому, так как он стеснял нас, вынуждая считаться с каждым словом. Выспавшись, солдат был очень любезен с нами и обещал, что как только вырвется из вагона, постарается время от времени доставлять нам по ковриге хлеба. Некоторые товарищи принимали это всерьез и старались еще более задобрить его и расположить к себе.