Русский литературный авангард и психоанализ в контексте интеллектуальной культуры Серебряного века: читать начало книги онлайн

Экспериментальное произведение могло быть проанализировано «изнутри» – с точки зрения технических средств и приёмов, с помощью которых оно «сделано», но, к сожалению, вне широкого историко-филологического контекста. Дело в том, что, несмотря на новизну теоретических задач и новаторство научных подходов, опоязовцы работали в русле хорошо известного лингвистического направления. Популярная лингвистическая теория Ф. де Соссюра, постулаты которой не остались без внимания ни В. Б. Шкловского, ни Р. О. Якобсона, обосновывала произвольный характер языкового знака.

Знаменитый «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра впервые был опубликован после смерти автора в 1916 году и стал хорошо известен в России уже к началу 1920-х гг. именно благодаря формалистам[6].

В этих научных материалах швейцарский учёный-лингвист изложил новаторскую для своего времени модель структурной лингвистики, включающей детально обоснованные постулаты о 1) двухэлементной структуре лингвистического знака (означающее /сигнификатор/, являющееся фонетическим образом, + означаемое, т. е. сигнифицируемый элемент) и 2) произвольном характере связи между означающим и означаемым, а также о 3) теоретическом различении понятий «язык» и «речь» и 4) двух группах языковых отношений – метафорических и метонимических.

Революционным выводом нового лингвистического учения становится понимание языка как самодостаточной системы, элементы которой продуцируют смыслы только в результате структурных взаимоотношений синхронического плана. Взаимосвязь между звуковым, изобразительным и прочими компонентами словесного знака, с одной стороны, и его концептом, с другой – исторически обусловлена и не абсолютна, т. е. является произвольной. (Отсюда происходит позитивистски-номиналистская стратегия произвольного переименования и нового наименования вещей, предметов и явлений окружающего мира, которая станет доминантой эпохальных преобразований революционной действительности в советской России.)

В этом же ключе работал и З. Фрейд: психоаналитический принцип интерпретации символики сновидений, а также произведений искусства и культуры, основан на сугубо номиналистской идее произвольности связей в структуре языкового знака. Ещё в «Толковании сновидений» (1900) З. Фрейд активно использовал термины и терминологические выражения «сгущение», «тождество и символизм» / «метонимическое смещение и синекдохическая конденсация» для обозначения работы механизмов сновидения.

Механизм «сгущения» предполагает произвольное совмещение в явном образе сновидения на основе связи по сходству латентных содержаний и работает по принципу метафоры. Механизм «смещения» формирует метонимические сдвиги в образах сновидений, происходящие по принципу контингентной ассоциативной смежности тех или иных признаков, и часто активизирует процесс фонетизации образа.

Последнее обстоятельство крайне любопытно в свете звукографических и фонетических практик русских авангардистов. З. Фрейд высказывал суждение о произвольном характере связи между звуковыми ассоциациями слов, отмечая, например, что дети

Эта мысль совершенно совпадает с утверждением русского заумника И. Г. Терентьева о том, что слово означает то, что оно звучит:

Таким образом, номиналистские тенденции являются общей характерной чертой развития лингвистики, психоанализа и авангарда в первой трети XX века, а их реализация в литературной теории представителей русской формальной школы, в декларациях русских авангардистов, в психоаналитической концепции и лингвистическом учении Ф. де Соссюра приводит к сходным результатам.

Вернёмся к теме ассоциативного эксперимента К. Г. Юнга, поскольку психоаналитическая трактовка его результатов удивительно близка не только декларативно выраженным футуристическим идеям о звуке, букве и слове, но и их теоретическому осмыслению в работах русских формалистов.

В рамках работы лаборатории экспериментальной психопатологии в клинике Бургхольцли К. Г. Юнгом и Ф. Риклином были проведены успешные исследования, связанные с изучением ассоциативных реакций пациентов на стимульные слова. Несмотря на то, что ассоциативные эксперименты были хорошо известны в психологии второй половины XIX века, исследования К. Г. Юнга и Ф. Риклина дали принципиально новый результат. Суть эксперимента заключалась в сборе, обработке, сопоставлении и анализе свободных ассоциаций, возникающих у пациентов на определённый набор так называемых слов-стимулов. Большое количество «погрешностей» эксперимента в виде неправильно услышанного слова-стимула, заторможенности при ответе или отсутствия ответа, реакций смеха или страха и других симптоматических реакции до опытов К. Г. Юнга не принимались психологами в расчёт и выносились за скобки экспериментальной ситуации. К. Г. Юнг и Ф. Риклин, в отличие от предшественников (например, Э. Крепелина и Г. Ашаффенбурга [277]), обратили на эти явления особое внимание и занялись их изучением.

Опираясь на данные французской школы диссоцианизма (Т. Рибо), а также на известную психоаналитическую концепцию парапраксиса (теория ошибочных действий) З. Фрейда, К. Г. Юнг предположил, что возникающие во время эксперимента отклонения и погрешности являются свидетельством неосознаваемых пациентами эмоциональных факторов и даже целых психологических комплексов, которые обладают автономным по отношению к Эго характером. Ассоциативный эксперимент стал использоваться не только в качестве метода исследования, но и как психотерапевтический способ диагностики и лечения, поскольку позволял выявлять взаимосвязи между речью пациента, его ассоциациями и симптомом, соматическими реакциями[7].

К. Г. Юнг и Ф. Риклин рассматривали свои эксперименты со словесными ассоциациями в качестве подтверждения открытий З. Фрейда в области парапраксиса, которые были представлены им в работе «Психопатология обыденной жизни» (1901). Результаты свидетельствовали о существовании в личности неизвестных психических факторов, совокупность которых К. Г. Юнг квалифицировал как комплексы («автономная группа ассоциаций, связанных общим чувственным тоном, в основе которого лежит тот или иной психический образ» [301, p. 321]). Комплексы находятся вне пределов сознания и оказывают значительное влияние на формирование сновидений, симптомов и лингвистических ассоциаций. Сам З. Фрейд признавал полученные К. Г. Юнгом данные ассоциативного эксперимента (теста словесных ассоциаций) весомым вкладом в разработку научной базы психоанализа.

Важнейшим результатом проведённых исследований, который принципиален в контексте нашей проблематики, является констатация существования так называемых смысловых и фонетических ассоциаций. Причём сдвиг ассоциаций от семантических к фонетическим обусловлен возрастанием влияния неосознаваемых факторов («автономных групп ассоциаций») на личность испытуемого.

Э. Крепелин и Г. Ашаффенбург [277] также приходили к выводу о том, что с ростом утомляемости испытуемых в ходе эксперимента заметно уменьшалось количество смысловых ассоциаций и возрастало количество фонетических ассоциаций, но объясняли этот процесс именно утомляемостью, физической усталостью участников эксперимента. Чем большая усталость накапливалась в ходе эксперимента у испытуемого, тем меньшее влияние на формирование у него ассоциации оказывала семантика слова-стимула, и тем большую роль играло сходство звучания ключевого слова и словесной ассоциации.

Однако систематические исследования К. Г. Юнга и Ф. Риклина установили иные причины возникновения фонетических ассоциаций. Было доказано, что сдвиг от семантических ассоциаций в сторону фонетических был обусловлен не столько физической усталостью, сколько ослабеванием внимания. Конечно, недостаточность внимания может быть связана с утомлением, но принципиально важный вывод, сделанный в ходе изучения данных эксперимента в Бургхольцли, указывает в качестве непосредственной причины фонетизации ассоциаций усиление влияния бессознательного:

К. Г. Юнг и Ф. Риклин пришли к заключению, что в нормальных условиях, в ситуации сосредоточенного внимания, фонетические ассоциации отсутствуют, и напротив,

Таким образом, фонетические ассоциации в психоаналитическом смысле являются более глубокими, нежели семантические, так как их присутствие скрыто в глубине бессознательного.

Известный современный аналитик юнгианской школы П. Кюглер, основываясь на этих ранних исследованиях К. Г. Юнга, а также на работах З. Фрейда, Ж. Лакана и Т. Тасс-Тинеманна, разработал теорию о том, что бессознательные фантазии и мифические образы существуют в языке, объединённые в кластеры (clusters) фонетически близких слов:

Таким образом, обобщая данные психоаналитических исследований феноменов восприятия, отметим, прежде всего, следующие моменты: 1) автоматизмы связаны с бессознательными комплексами ассоциаций; 2) процесс деавтоматизации (преодоления автоматизмов) строится на принципе восстановления неосознаваемых ассоциативных связей, участвующих в процессе формирования механизмов стереотипных защит Эго; 3) эти связи чаще всего имеют метафорическую или метонимическую структуру; 4) наиболее глубокие (бессознательные) ассоциативные комплексы имеют фонетический характер.

Русские формалисты, в частности, В. Б. Шкловский, разработали сходную с психоаналитической теорией модель деавтоматизации восприятия в контексте новаторских практик авангардистов.

Приёмы «остранения» и «затруднённой формы», хотя и имели концептуальные связи с психологической теорией ассоцианизма (И. Ф. Гербарт [56]), как это убедительно показала в своей работе И. Ю. Светликова [197], но в не меньшей, а может быть даже и в большей степени воспроизводили опыт современного формализму диссоцианизма и психоанализа. Это проявилось в 1) продуктивном опыте осмысления феномена ошибки, который связывался с преодолением автоматизма повседневного восприятия и поиском новых путей авангардного творчества, расширявшими сферу новаторских практик; 2) теоретическом моделировании приёмов «остранения» и «затруднённой формы», призванных разрушить привычные схемы художественных тропов, распространённые в дискурсе классической литературы; 3) активной критике традиционной (потебнианской) теории художественного образа, что привело В. Б. Шкловского к во многом надуманному методологическому различению языка поэзии и языка прозы (о чём скажем ниже) и 4) создании теории футуристической зауми (по типу явления фонетизации образа).

Первый и последний выделенные нами моменты позволили обосновать авангардную поэтику ошибки, наиболее ярко осуществлённую в новаторской практике авторов-заумников группы «41°».

Моменты второй и третий, тесно взаимосвязанные, так как имели общее основание в лингвистическом учении Ф. де Сюссюра (концепция произвольного характера связей внутри языкового знака, теория метафорических и метонимических отношений в языке, идея различения понятий «язык» и «речь»), стали предметом полемики внутри авангардного движения в России, главным образом, между отстаивавшими звукосемантический и звукографический характер поэтических экспериментов футуристами и имажинистами, увлечённо утверждавшими имагинативную составляющую новаторского поэтического творчества.

Оригинальной поэтике ошибки группы «41°» посвящён отдельный параграф настоящей работы (4.1). Здесь же мы разберём и подытожим спорные вопросы формально-конструктивного плана, ставшие импульсом к размежеванию русского литературного авангарда и появлению нового течения – имажинизма.

Теоретики ОПОЯЗа и близкие ему лингвисты (Л. П. Якубинский, Е. Д. Поливанов, Б. В. Томашевский, В. М. Жирмунский, Б. А. Кушнер)[9] оказались под сильнейшим «позитивистско-номиналистским» влиянием, обратив пристальное внимание на конструктивно-структурные связи внутри языка литературно-художественных произведений (синхрония) и оставив в стороне диахронологический срез (историю их создания, описываемую реальность, психобиографическую основу и т. п.). Таким образом, формалисты сосредоточили научные поиски в области «имманентного ряда» поэтического произведения, например, изучали и разрабатывали, действительно, малоисследованные в науке формально-поэтологические и композиционно-ритмологические особенности русского стиха, который развивался в эту эпоху в многократно ускоренном темпе благодаря экспериментальной практике авангардистов.

Научный интерес к формально-технологическим аспектам литературных конструкций обусловлен, на наш взгляд, представлением о самодостаточности и самостоятельности языковой реальности художественного произведения. Поэтому главным объектом исследования формалистами закономерно был объявлен поэтический язык в его эстетической функции, предметом – «слово как таковое» и «буква как таковая».

Формальной школе литературоведения принадлежит большое количество продуктивных идей. Терминологический аппарат формалистов был востребован филологической наукой того времени и, надо отметить, активно используется в современной теории литературы («приём», «остранение», «литературный факт» и др.). Взаимодействие новой литературной теории и дискурсивной практики футуризма обусловливало научное развитие формальной школы и стимулировало эвристические поиски самих авангардистов.

Изначально предложенная система категорий, связанная с имманентным пониманием литературного произведения, включала такие понятия, как материал (материал различных искусств – слово, краска, музыкальный звук и т. д.), приём (технология обработки материала), мотивировка (принцип применения приёма). Любопытно, что И. П. Смирнов усмотрел в эстетической теории формалистов – в психоаналитическом измерении – агрессивно-садистическую доминанту, что было обусловлено, с его точки зрения, психоисторической ситуацией утраты объекта или его отрицания в эпоху Серебряного века. Изображаемая в литературном произведении действительность объявлялась представителями формальной школы (на ранних этапах её существования) иррелевантной для понимания художественного произведения, т. е., по существу, отрицалась и упразднялась как объект литературы.

Справедливости ради отметим, что постепенно в исследовательской методологии формалистов появятся новые категории, учитывающие не только имманентный подход к произведению, но и внелитературные контексты (быт, поведение, культурные и исторические особенности эпохи; Ю. Н. Тынянов [212]). Это было обусловлено как внутренней эволюцией школы, так и реакцией на концептуальную критику формализма со стороны представителей других филологических школ (Б. М. Энгельгардт [259]), и, прежде всего, учёных «круга Бахтина» [147]. (К сожалению, в конце 1920-х годов научно состоятельная критика формалистских трудов сменилась идеологической проработкой их авторов.)

[6] Сборник записанных учениками Ф. де Соссюра лекций по общей лингвистике, прочитанных им в Женевском университете. К началу 1920-х гг. относится незавершённый русский перевод А. И. Ромма. Первый полный русский перевод А. М. Сухотина (под редакцией и с примечаниями Р. О. Шор) вышел в 1933 году, впоследствии, в 1970-е годы, был отредактирован А. А. Холодовичем; в настоящее время переиздаются обе редакции перевода (см.: Соссюр Ф. Труды по языкознанию. М., 1977).

[7] Практическим результатом этих исследований, как известно, стало изобретение детектора лжи.

[9] Об истории и теории формальной школы см.: О. А. Ханзен-Леве [237]; В. Эрлих [260]; K. Pomorska [315]; I. S. Ambrogio [274]; G. Conio [284]; J. Jameson [299].