– Папа! Что-то с тобой неладно, – заподозрила стройная, на сей раз беззлобно, даже ласково. – Нам ты можешь признаться: ты ездишь на чужой машине.
– В такой ливень это делают даже самые достойные господа.
Чтобы внушить ему доверие, они положили ему на каждое плечо по мокрой от дождя руке. На профессиональном арго, понятном лишь немногим, они проинформировали друг друга, что его подбитая грудь кое-чего сулит.
– Это не бумажник, – сказал он так неожиданно, что обе разом его отпустили.
– Эй вы, – грозно сказала одна, та, что обманулась.
Более зрелая постаралась смягчить:
– Теперь мы знаем. Машина у него есть. И потом он снова поставит ее туда, откуда взял.
– На кладбище.
Это прозвучало спокойно. Почти без всякой интонации, отчего и произвело особенно неприятное впечатление. Две ночных знакомицы больше не признавали третьего, отреклись от него, можно бы даже сказать, что они спаслись от него бегством, если бы погода и без того не понуждала к поспешности. Но когда они хотели свернуть туда, откуда прибежали, за спиной у них пробило двенадцать. Тут они остановились, всерьез испуганные.
– Почему бьют часы, там ведь нет церкви?
– А это не церковные часы.
Дамы не без опыта, но даже более зрелая готова признать, что здесь она промахнулась.
– Ты понимаешь, кто он такой? – спросила она.
– Старпер, – решила младшая.
– Нет, иронический дед, моя милая. Многие становятся забавными в глубокой старости, только забавляются они на наш счет.
– Вот кого надо бы подцепить.
От внутренней тревоги ни одна не позволила другой идти дальше. Попутно они установили, что перед кафе в общем и целом все осталось как было. Разве что несколько игроков снова ушли внутрь. А снаружи все тот же не совсем приятный мужчина лет сорока, не сводя глаз, глядел на них. Лицо его выражало полное удовлетворение по поводу того, что они вернулись, это удовлетворение могло бы показаться обидным, не промокни бедные красотки до такой степени да не будь вдобавок минуткой ранее унижены загадочным стариком. А если окажется, что старик вполне безобидный, – тем хуже.
Вот почему они сравнительно легко и без слов пришли к согласию относительно второй опасности. Раз уж этот тип так и не сдвинулся со своего места – там, где он стоял, все уже было залито водой, – тогда… Ноги в руки и бегом! Через мостовую они перебежали, наклонясь вперед, и вода, которая теперь не падала на их спину, снизу брызгала им в рот. Потому что они бежали теперь с открытым ртом, мало-помалу отбросив всякое самоуважение, теперь они плакали.
Их очередное намерение тоже не нуждалось в словах. Если свернуть с главной улицы, которую заливает немыслимым светом этот единственный проклятый дом, и нырнуть в паутину темных улочек, тогда, считай, дело на пятьдесят процентов выиграно. «Пусть себе льет-поливает, – думали преследуемые, – тогда он не сойдет с места, а мы тем временем давно в „Голубом ангеле“. Там можно раздеться и лечь в сухую постель».
Сказано – сделано, они побежали, или, вернее сказать, думали, что бегут. На деле они либо совсем не продвигались вперед, либо еле-еле, словно то была не мостовая средней ширины, а река Амазонка. Но они не поняли причину, мешающие юбки, и без того узкие, а теперь вообще как прилипший футляр, не давали возможности двигаться нормально. В их положении, как ни мало порядка было в нем даже и внутренне, они несколькими десятилетиями ранее сочли бы себя игрушкой высших сил. Нынче это было уже невозможно, ибо они скромней, чем предшествующие поколения их породы, отдавали предпочтение явлениям объяснимым. Ах, будь они объяснимы и в этот миг смятения!
Удивление – нет, когда с высокого поребрика другого берега им предложили две руки. Им вечно что-нибудь предлагают, пустая рука – это не слишком много. Но, привыкнув к доверительности, лишенные большинства предрассудков, они дают втащить себя на тротуар. И когда поднимают заплаканные лица, кто стоит перед ними? Ироничный дед.
– Опять ты, мой мальчик, да от тебя можно истерику получить. Как это ты в своих дрожалках пришел раньше нас?
– И почему ты пробил двенадцать? – спросила ее спутница.
– Колокол вовремя предостерег вас.
Больше они ему говорить не дали, смех заглушил продолжение. Он глядел на обеих, пока они не смолкли. И тогда наконец они услышали его речь:
– Лучше всего вам следовать за мной – или оглянуться.
Они так и поступили, а он тем временем шел дальше. Что с ними творится? Теряют время с каким-то сумасшедшим, повернувшись спиной к улице, как будто там нет никого, кто проявляет к ним интерес. Очень даже проявляет и не намерен это скрывать. Он решительно ступает в канаву. Почему же он больше не боится бегущей воды? Да потому, что падающая с неба вдруг иссякла. Точнее, перестала падать, а с каких пор? Здесь ничего не было замечено, в растрепанных чувствах вполне возможно, что не активный более ливень продолжает бушевать в душе, словно так и не переставал. Стоит ли разглядывать? И они спешат за стариком.
Их проворный враг, возгордясь близкой победой, допускает ошибку, он шагает прямо, чуть откинувшись, вместо того чтобы идти подавшись вперед. Все внимание он устремил на две свои жертвы, а не на две свои ноги. Очень вскоре, оскользнувшись, он садится задом прямо в лужу, и струйки маслянистой воды разлетаются вокруг – завершенная, почти изысканная, игра красок. На каждой руке полночного старика висит покорная фигура, такой мокрый груз мог бы смягчить даже душу президента.
– Когда не слушают папу! – говорит он строго, но только для них.
И они отвечают ему тоже на ухо: