42-й до востребования: читать начало книги онлайн

С дяди-Лёниной фотографии тётя Варя перешла рассказом на войну: немец захватил левый берег Оки, и Тарусу, и Ладыжино в сорок первом году 24 октября, а выбили их 19 декабря.

– Ой, что тут немцы делали… Конюшню вот знаешь? Здесь, за конюшей, расстреливали. А за Паршином деревня, они там… – Она недоговорила, махнула рукой и отвернулась: – И тут в Ладыжине тоже – стоят, всё тут и офицеры ихные…

И чтоб успокоиться, взяла вдруг топографический тон:

– А Лёнина часть на той стороне, так вот он в бинокль… – начала было тётя Варя и вдруг осеклась, быстро встала и взялась кочерёжкой поправлять поленья. Одно свалилось, взвив искры.

Бабушка с нехорошей шершавинкой в голосе заговорила:

– Андроновна, ну, будет тебе, будет…

Андроновна села и сказала залпом:

– Вот он там сидит, – она решительно и словно нас коря указала в сторону Оки, – и знает, что тут творят они. А они… они… за Паршином-то деревня… – И решилась: – Оне там детями колодец забили! И Лёня в бинокль-то смотрит, а там с горки его отец, – показывает на Серёжку. – Толик мой, на лыжах катится…

Так устроена детская душонка, что сама себя бережёт от потрясений. Серёжка, слушая бабушку, умудрился тыкнуть кошку. Она прижалась ко мне, я, перехихикнувшись с Серёжкой, потрогал ей живот, где, как картофелины, прощупывались котята.

– От так от, – продолжила тётя Варя и ткнула Серёжку: – А ты тут с луком этим… Хоть деда бы постыдился! – рявкнула она так, будто дядя Лёня и теперь с того берега глядел на нас в затёртые окуляры.

Потом встала и пошла к двери, пнув кошек: «Распузатились, как кадушки…»

Тут тихий плач раздался. Бабушка подошла к Оленьке и подняла марлевый прямоугольник: на его внутренней стороне жёлто кровавилась пятнышко. Посреди Олиного лба вспухла круговина с тёмно-красной точкой.

– Ну что ты? Болит?

– Дедушку жалко…

Карибский кризис

Лучное дело после Серёжкиного выстрела пошло на спад, и в один прекрасный день всё поглотили глиняные армии. Синяя глина отошла – рядом с домом мы нашли обычную рыжую. У каждого были свой сходный набор техники, но я увлекался вертолётами, а Серёжка – самоходными артиллерийскими установками и катюшами. Лепка была самой интересной частью дела, да и гонка вооружений нас взвинчивала и вдохновляла. Применение же армий хромало: от настоящих военных действий мы воздерживались – жалко было работы. Поэтому довольствовались манёврами. Перетащим нашу лепнину на край оврага, наделаем дорог и капониров. Жужжим техникой, возьмём ещё и жука какого-нибудь в кузов посадим, а он удерёт. И после манёвров аккуратно ставим вооружения по родам войск на дощечки и фанерки – и заносим в баню.

Как-то влетел я в баню с аэродромом, полным новейших истребителей, ещё настолько сырых, что у них свисали-загибались хвосты и крылья. Влетел и замер: овца со связанными ногами лежала на боку недвижно и бессильно и замерше косила глазом. Тётя Варя стригла её ножницами – рубленым клювом они напоминали ворона, а круглые ручки походили на глаза.

Тётя Варя въедалась клювом в овечкин бок – меж стриженым розоватым полем и пластом руна. Отваливаемый пласт был плотным, как шкура, и загибался трубой. Стриженое пространство походило на небеса: волнистые облачка грядами и сквозь них рассветная розовинка.

Всё шло хорошо, армии росли и усложнялись, но однажды взьярил меня Серёжка. Бабушка при всем своём аскетизме в чём-то держала меня за маленького и на том строила порядок. Вечером рано загоняла домой, в то время как остальная детвора носилась допоздна, а утром дрыхла до одиннадцати. У нас же перед сном обязательным было чтение, а подъём не позже восьми, по холодку.

Однажды я, подходя к дому, услышал, как Серёжка, стоя на нашей дороге меж домом и баней, каким-то новым девчонкам кричал, захлёбываясь от восторга, что, мол, Мишку-то «бабка» едва не пинкарями спать «загоняет» и как «салаге сказочку читает». И ещё что-то безобразное про горшок, который действительно стоял у нас под кроватью. Я бросился за Серёжкой, и тот, удирая, кричал: «Всё равно „бабка“! Бабка! Ме-ме-ме!»

Поравнявшись с баней, я вдруг замер… – до сих пор помню тишину того страшного решения и открытия, поразившего меня своим изуверством. И я бросился в баню, где, хватая по очереди занозистые Серёжкины плацдармы, вытаскивал и шарахал их оземь так, что пыль взвивалась. Серёжка мгновенно подбежал и разбил все мои. Расколошматив глиняное достояние, мы сцепились на дороге. Я повалил Серёжку пузом на дорогу и, усевшись верхом, умудрился так поелозить Серёжкой по дороге, что грудь его в расстёгнутой рубахе оказалась до крови расцарапанной о глинистую дорожную корку. Помирились мы моментально, и целую неделю Серёжка с гордостью мне показывал царапины на груди – напоминание о нашей ратной стычке.

Письмо

Гибель наших глиняных армий, Серёжкина расцарапанная грудь и, главное, история с Оленькиным лобиком сорвали что-то и в бабушке, и она вдруг сказала: «Ну, вот что, индейцы, давайте-ка теперь я́ вас играть научу».

Дальше она умудрилась настолько беспрекословно организовать не только нас с Серёжкой, но и весь цвет окрестного мальчуганства, включая грозу нижнего конца по кличке Куцый, что мы схватили ножи, ножовки и топоры и под бабушкиным руководством заготовили липовых стволиков, и началась главная и заключительная наша игра – городки.

Помню, как пилили маленькие тёплые бревёшки, «рюхи», и как сначала посмеивались над бабушкиным словечком, а потом Куцый какого-то новоявленного насмешника чуть не огрел битой: «„Юуха“, ты чо, не знаешь?!» Он подкартавливал. Бита тоже была из липы – вся в коре, только рукоятка обработана ножиком, и к ней с выгибом сходили гранёные основания срезов.

Бабушка и фигурам нас научила: «пушка», «бабушка в окошке», «змея», «письмо», «колодец». Включаясь в игру, она наполнялась какой-то пространной статью, тягучестью движений. Вот прищуривается дальним прищуром, медленно двумя руками поднимает биту и наводит её конец на вжавшуюся в пыль «змею»… Прицеливается и будто трогает фигуру. Потом очень размашисто отводит руку с битой назад и, сработав всем корпусом, наотмашь кидает биту. Это движение – тягучее, разлётное – сродни её замаху сажёнками, когда плывёт.

Самая трудная фигура – «письмо». Четыре рюхи лежат по углам, одна в середине – это марка, хотя если ещё точнее – печать. Распечатать письмо – это выбить марку, не задев остального. Бабушка снова прицеливается, поддерживая биту второй рукой, как цевьё ружья, отводит для размаха и кидает. Бита летит и вписывается, не задев углов письма и торцом вышибая марку. На лице бабушки спокойное торжество. Голос звучит негромко и чуть с дрожью: «Вот так распечатывать надо». В том, что «письмо» именно «распечатывают», особая сила. Нечто завораживающее и таинственное, недаром это самая сложная фигура и к ней положено три биты.

Для каждой из наших прежних игр была своя компания. В липовую огнестрелку мы играли с большими парнями, в фантики и стрельбу бузиной с Серёжкой и девчонками, в луки и глиняные войска только с Серёжкой. В городки играли все — и дети, и взрослые.

Рядом с нашим домом стоял ещё один – отступом, образуя лужайку с очень плотной, ворсистой травкой – лекарственная ромашка, подорожник, гусиная лапка и манжетка. В звёздах манжетки после дождя рубленым кристаллом стояла вода… Здесь и шла главная игра – квадрат-граница города была вырезана лопатой. Отыграв, взрослые садились на лавочку и рассказывали городошные истории, а после переходили на общие, жизненные. И бабушка сидела в телогреечке – на серенькой скамеечке и будто ни при чём. А перед ней играла в городки детвора, и кто-то всё время добавлялся, включая каких-то мудрёных дачников с верхнего конца.

Художник на «москвиче» с семьёй приехал из Тарусы, спросил, как к даче Рихтера проехать. Полный, с очень светлыми волосами, жена тоже полная, с нажаренным лицом и листиком на носу, и двое мальчишек. Он словно не ожидал попасть на столь шумную лужайку. И, как бывает, когда натыкаются на что-то неожиданно интересное, вдруг сошёл с ходового настроя, замедлился… И попросил попить, и бабушка его послала к колодцу. Поднявшись из оврага, он восторженно присел на лавочку, вытирая пот. Я как раз подбежал к бабушке. Он уже успел с ней познакомиться и узнать, кто мы такие и откуда. Я просто так подбежал, чтоб ткнуться и потом обратно к игре… Есть такое детское – ткнуться магнитиком и дальше помчаться по кругу. Бабушка меня приобняла, придержала, продолжая глядеть на городошную игру.