42-й до востребования: читать начало книги онлайн

Мы всё-таки в Третьяковке. Возле «Утра стрелецкой казни», и меня привораживает девчонка в красном платочке по центру. Потом смотрю на «Боярыню Морозову» и запоминаю не грозную боярыню, а юродивого в веригах. А в «Не ждали» привлекает мальчишка-гимназистик в мундирчике за столом – настолько знакомо его заворожённо-радостное лицо!

Образы множатся, дополняются с каждым полотном кем-то новым, таким же требующим сочувствия, участия, словно детская душа не в состоянии проникнуть в картину по всей плоскости и ищет в ней самое беззащитное, тонкое место. Свой родничок…

А дальше Шишкин, в котором мне нравилось всё, начиная от сосновой фамилии. «Рожь», «Корабельная роща», «Полесье», «Лесные дали». Самое дорогое узнавал я в этих картинах – полевые дороги и доведённое до фантастичности сияние вечернего солнца на соснах. А в «Путнике во ржи» мне виделась бабушка в войну.

А Саврасов… С его санным следом по весеннему снегу. Я, маленький, клейко льнущий к каждому вздоху природы, хребтом чувствую этот волглый снег. И неотделимую от его картин фамилию – Саврасов… Родную, как серая лошадка, запряжённая в дровни. Столько жизни прошло, а ничего и не добавилось к этому чуду!

А дальше Айвазовский с восковой прозрачностью изумрудных валов и летучим начёсом туч.

Только «Явление Христа народу» не мог понять, несмотря на особое, общеобразовательное внимание к ней бабушки, которая показательно произносила «Ива́нов», объясняя, что это по-петербуржски.

А дальше совсем сокровенное. Стою у портрета Марии Лопухиной, от чьего имени веет чем-то старинно русским, дворянским, которое хорошо чувствую, хоть и не знаю, кто эта женщина. И оно не главное, потому что важно её лицо, наклон головы и взгляд – чуть в бок, почти надменный и почти лукавый… Полуприкрытые веки, и ротик, и лёгкая синева над губкой… Столько в этом лице мучительно и бессильно женского, что меня буквально пронзает ноющей болью и переживанием, что уже не при чём «темперы» и что похожие девочки, которых я встречал в своей жизни, – лишь попытки портретов с этой одной-единственной.

Садимся с бабушкой на бархатный диванчик. Вдали через зал видна какая-то большая картина, и несмотря на лёгкую будто дымку, она кажется ещё отчётливей. И снова накатывает отрешённостью, тишиной. Недвижностью времени.

Потом идём дальше, и бабушка оставляет меня подле «Трёх богатырей». «Я сейчас приду. Жди меня, если что – встреча у „Трёх богатырей“». Я рассматриваю полотно, и меня, по обыкновению, волнует именно Алёша Попович, который по сравнению с двумя другими богатырями кажется недостаточно могучим и одновременно загадочно-задумчивым, молодым и мне близким. Голова у Алёши чуть наклонена в сторону, лошадь тоже мнительно опустила голову. Я думаю о том, что Илье Муромцу и Добрыне Никитичу Алёша не нравится, а их самих ощущаю почти одинаковыми по грозности…

Из соседнего зала начинает нарастать шум, перетаптывание, перешаркивание, и всё отчётливей слышен чей-то артистический голос, отдающийся эхом. Шум этот постепенно перемещается в мой зал. Зычно вещает экскурсоводша, полная в очках дама. Голос её напоён мечтательным поклонением перед Репиным, Шишкиным, Крамским… Я отхожу от картины, но экскурсия меня притягивает настолько неудержимо, что, когда она передвигается в другой зал, я сам, как примагниченный, туда перетекаю. Через какое-то время мы оказываемся у Марии Лопухиной. Я слышу про «типичный портрет эпохи сентиментализма» и что «окрестный пейзаж гармонирует с портретом молодой женщины»… Выходит, ничего ценного, кроме принадлежности к какому-то плаксивому сентиментализму, в этой живой и вычерпывающей душу женщине нет. И мне скучно.

Потом мы ищем друг друга с бабушкой, а когда находим, идём в зал с иконами и останавливаемся напротив «Троицы» Рублёва. Дерево. Темпера. Тысяча четыреста несметный год. «Вот Троица», – говорит бабушка. Тишина и отрешённость достигают предела…

Когда выходим на улицу, там давно темно, всё в огнях и ярко горят сугробы в холодном неоновом свете. В воздухе висит обложной, но сдержанный гул города, который, пока мы смотрели картины, с монотонной неотвратимостью продолжал свою работу.

Дома перед сном играем с бабушкой в лото. В мешочке с тесёмкой деревянные бочоночки, на каждом цифры. Хорошо помню волнение, с каким запускаю руку в мешочек к бочонкам, и то, что очень громко «выкликаю»: «Двадцать два». Ложусь спать и долго не могу заснуть. Мне хочется быть художником, и я представляю, как посажу Мишку и буду писать с него портрет, а он будет вертеться, а я окажусь и строг, и снисходителен.

Утром в воскресенье просыпаюсь, когда солнце уже встало, оно скрыто за домом, и комната полна синего отсвета – смеси ясного неба и снега, лежащего во дворе. Оттого что я полностью выспался, у меня ощущение тихой силы, которую не хочется растерять, поэтому встаю осторожно и постепенно. Раскачиваюсь. Завтракаю. Слоняюсь. Хожу, потрогаю кошку, подвину стул… Всё делаю медленно и не то чтобы задумчиво, а с чувством какой-то естественной переполненности и собой, и тем, что вокруг. Почему сначала кошку, а не стул? Не знаю. Так… Само собой. И сам собой оказывается в моей руке мешок с красками. Мешочек тяжёлый, прощупываются тюбики, есть совсем худосочные, измятые, а есть сыто налитые.

После вчерашнего дня ещё сильнее чувство недосягаемости живописного дела. Со стыдом вспоминаю вечерний раж, когда представлял, как пишу Мишку, понимаю всю глупость, неприемлемость затеи. И меня откатывает обратно к детскому. Мне достаточно просто поперебирать эти тюбики. И по мудрому детскому закону перебирание становится необыкновенно важным, спокойно-необходимым и отвечающим духу этого тихого, залитого синевой утра. Лезу в мешочек. Закрываю глаза и затаиваю дыхание, беру первый попавшийся тюбик.

«Берлинская лазурь».

Карл Фёдорович

При всём упоре на художественное воспитание бабушка, как заядлая пловчиха, всё мечтала меня научить и «как следует» плавать. Сначала определила в бассейн «Чайка» на углу Садовой и Остоженки, в ту пору Метростроевской. Там был небольшой прямоугольный бассейн, где меня несколько раз пытала на плавучесть худощавая, бодро подкрашенная тренерша с короткой стрижкой. Стояла на кафельной палубе, пока я по её команде плавал по дорожке в хлорных парах и выполнял «поплавок». Не то я не так плавал, не то тягучка завязалась со справкой из-за покраснения на моём локте, но так меня и не взяли.

Бабушкина бурная знакомая по имени Валя, придя в гости и увидя меня, с увлечением рисующего, выпалила: «Маша, какая прелесть! И не подумаешь, что ещё совсем недавно Мишель оплакивал погибшую „Чайку“».

Бабушка не привыкла сдаваться и устроила меня в школьную секцию плавания. Занимались мы в школьном спортзале, а плавали в бассейне «Москва» на любимой бабушкой Волхонке.

Волхонка, да и всё Приволхонье были нами исхожены вдоль и поперёк: там жила бабушкина подруга тётя Нина, стоял Музей изящных искусств, а почти напротив парил бассейн «Москва». Там я и плавал. Сам бассейн был огромен, кругл и поделён на дольки. Дымной лоханью лежал он средь стылой городской округи, резных фасадов, башенок и фонарей. Хлорное варево его, туманно прошитое лучами, было опоясано кольцевым помещением с раздевалками, душевыми, переходами и перегородками из прозрачно-рифлёной зеленоватой плитки. Раздевались, мылись, натягивали на мокрые головы резиновые шапочки, дерущие волосы, и всё сильней ощущали хлорный свербёж в носу.

Два мира: многолюдный и тесный нутряной – и дышащий огнями и паром уличный разделяла грозная грань: подводный лаз в бассейн. Надо спуститься по лестнице в кафельную ванну и нырнуть под перегородку с резиновой кромкой – она стояла, как раздел миров, и в этом подныривании было что-то гиблое. Я пересиливал себя и укреплял верой, что резиновое лезвие не удавит мне спину и что за ним не удушающая западня, а выплыв на простор и светлынь.

Встречал нас тренер Карл Фёдорович, высокий, излучающий положительность, человек с прямым крепким лицом. Словно на капитанском мостике маячил он в дымных парах надёжной тенью. Мы считали его прибалтом. Ходил он всегда в синем, в голубой вязаной шапочке и говорил с лёгким акцентом. А мы комкали его имя, спотыкаясь на согласных.

В бассейне был «лягушатник», куда нас для начала и определили и где мы в безопасности доставали дна. А были взрослые длинные и глубокие дорожки, где долговязые парни проносились дальним курсом, утопив голову и слив руки в одно мерное колесо. Упершись в кафельную стенку, они, извернувшись и особым кувырком оттолкнувшись от стенки, не теряя заряда, неслись в обратную сторону.

Чупахаемся в зеленоватой воде, моя голова в резиновой шапочке на уровне ног Карла Фёдоровича, и он возвышается в зимней одежде и принадлежит стылой обстановке домов, синих фонарей, троллейбусов с замёрзшими окнами. И мы голыми спинами и головами в стынущих шапочках – тоже в городском вечере.

В мороз пар стоял столбами, клонясь, заволакивал улицы, и фонарный свет, холодный и синий, вяз в плотнейшем тумане. Бабушка рассказывала, что на месте бассейна был огромный собор, храм Христа Спасителя, и что его сломали, а потом, когда стали строить новое здание, Дворец Советов, поплыли грунты, не принимая новое сооружение, хотя храм великолепно держали. На самом деле стройка отложилась из-за войны, а потом и вовсе отменилась. Спустя два десятилетия на промысле в тайге я написал стихотворение о московских храмах. Кончалось оно словами:

Там неряшливо рифмовалось: «Царь-пушки» и «Пушкин», и стихотворный этот кошмар хватило ума никому не показывать. Несмотря на небезнадёжное начало с двусмысленной, правда, весной:

Плаванье обязывало ходить на тренировки в школу. Вечерами, широкие окна в квадратных переплётах горели синим дневным светом, и было в этих окнах что-то и холодное, и томительное, особенно когда идёшь по улице вдоль школы или училища, а за светящимися окнами сидит кто-то извечно и вневременно. Занимались мы в отдельном, пристроенном к школе, зале. Бегали, отжимались, махали руками, отрабатывая способы плавания. Что-то было в этой сухой ручной размашке невыносимо скучное и вынужденное. И Карл Фёдорович в чём-то уже чёрном казался скучней и усталей без волхонской туманной и дымно-зелёной завесы.

Почти напротив бассейна был Музей изящных искусств со стеклянным верхом, под которым в большой зале монументально обитал огромный беспортошный Давид и король Артур в доспехах с открытым забралом – в его тени можно рассмотреть резные усики тончайшей отливки.

Бассейные походы привели к хлорному воспалению моих глаз, они чесались и оттого, что тёр, безобразно пухли. Пришлось это на самые морозы, когда бабушкин гусиный жир на моей «морде» особенно нелепо сочетался с сочащейся краснотой век. Тогда я и бросил плаванье и испытал невероятный стыд, прощаясь с Карлом Фёдорычем, очень честно и возмущённо огорчившимся.