42-й до востребования: читать начало книги онлайн

– До свидания…

«Простая». Не простая… «Простые люди»… Какие они? Несложные? Не умеющие за собой наблюдать? Когда я слышу это словосочетание, вижу простой карандаш, дающий аскетичный и выразительный рисунок, рядом с которым цветовое обилие кажется избыточным. Вот и бабушка была, как простой карандаш, хоть и происходила из высшего сословия.

Графит у этого карандаша был очинен нежно и трепетно и мог сломаться при грубом нажатии. Бывало, и ломался, и крошился, но когда крошку сдувало – оставались картины.

Чёрный бык

Просёлочная дорога, опушка, и обязательно лесная глубь, сырая, с высокими редкими травами и каким-нибудь мясистым и бледным цветком. Под полутёмным кровом флейтово низко и странно поёт таинственно-неизвестная птица, вступая редко и отрешённо…

Полевая дорога. Пышная и нежная пыль, прибитая после дождя. Корка мокрая, копнёшь – там сухая и тёплая толща. Лужи – как какао с молоком и бледной небесной добавкой.

К пыли я относился хорошо, бабушка же её терпеть не могла. «Пылищща» состояла у неё в одном проклятом списке с микробами. Были у бабушки и другие страхи: коровы, гуси и змеи. Коров, казавшихся ей бодучими, обходила. Стадо надвигалось неотвратимо – гудким сопением, молочно-навозным чадом, смесью жаркого воздуха и паутов, колюче врезающихся в лоб. Бабушкино лицо, и так напряжённо усталое, особенно подбиралось, подсыхало. «Смотри, вон та рыжая нехорошая», – прищурясь, говорила бабушка на масластую коровёнку с разно торчащими рогами. Один, точёный, с будто опалённым остриём, грозно целил вперёд. За стадом шёл пастух Андрей, ссохшийся и запёкшийся от солнца и похожий одновременно и на старика, и на подростка. Был он в чём-то выгоревшем до лиловой серости и в кепке. С плеча свисал и волочился длиннющий кнут, сходя в дорогу постепенно и словно сливаясь с ней. Раскатно и в нос Андрей взревает: «Но, пошла-а-а-а-а», а бабушка, повеселев, рассказывает сказку про Быка:

– Для чего ты, старичок, нож точишь?

– Да старуха велела тебя зарезать…

– Не режь меня, лучше засмоли мне спину.

И я представляю, как быка смолят, как лодку, чтоб не сгнил, и удивляюсь, почему ему не больно – смола-то горячая…

Боялась бабушка и гусей, когда начинали шипеть и, наступая, тянуть шеи, будто под что-то подныривая. В гусиных шипении и шеях бабушке виделось змеиное. Я хорошо знал бабушкино прищуренное выражение и быстрый обходной шаг. И худые ноги в коротких резиновых сапогах.

С дороги в чащу она сходила осторожно: боялась гадюк, хотя тех, кто их убивал, осуждала. Страхи эти и на меня пытались перейти, но я постепенно управился, хотя, чтобы взять в руки змею, и теперь сделаю усилие.

Дела тех дней шли самым неспешным чередом. Так выдвинулся из ряда событий деревенский бык, пропоровший бок пастуху Андрею.

То, что жертвой стал именно пастух, было особенно святотатственно. Помню, как бык этот прошёл мимо нашего дома, коротко и под нос роняя низкий, негромкий и леденящий рыко-хрип. Так кряхтит натужно пожилой мужик, получив удар сыгравшей доской или коряча груз.

Дом наш стоял на краю, а внизу лежало, как вытканное, поле с копнами. По нему и нёсся бык спустя несколько минут. Чёрный с пыльным отливом, он поддел копёшку, и сено разлетелось веерно и пыльно. И радостно до озноба было, что бык далеко в поле, а ты за забором, а вот уже и за дверью. А потом перешло дело в грозу, да так естественно, будто оглушительный и грозный гром был продолжением этого длинного бычары, а веерный взрыв сена – предвестником предгрозового порыва ветра, пронёсшегося по полю. Поле казалось огромным и далёким, но этот веер сена я видел отчётливо, настолько странна детская оптика: несмотря на удалённость копёшки, она была будто рядом, словно пространство гуляло, удаляя и приближая предметы по мере моей приворожённости.

Грома я боялся, как и вообще громких звуков, и выходило, что сама молния не так заботила, как этот чугунный, сотрясающий небо раскат. Бабушка начала считать секунды меж молнией и громом, как вдруг оглушительный и одиночный удар с ясным треском шарахнул точно над нами. Затрепетали молнии, будто нежданная бабочка-защитница зависла над нашим домом, в то время как грозный кто-то в блестящей робе, шипя электродом, расшивал небесную арматуру. А бабушка всё считала секунды и всё указывала на увеличение разрыва, мол, видишь, проходит гроза. А в небе гигантскую мебель продолжали ворочать, в то время как с поля дождевая стена шла белёсым войском, и поглотила, зашелестела, загрохотала по крыше обвально, и ливень упрятал нас от быка, молний и грохота.

Потом так же умолкло, рассеянно отдробив по кровле, и я выскочил и увидел синеющую боковину неба, воронки от капель на дороге и вспухший, в ребристую ёлочку, ручей, бегущий по колее. Главную силу он набрал именно по окончании ливня, и было что-то великолепное в том, что чем дальше буря, тем сильнее взбухает поток. Грохотнул гром, уже далёкий, будто всё продолжающий на меня ворчать, требовать какой-то душевной дани, и казалось, чем дальше небосклон, тем круче скат и тем податливей рухались ядра грома – как булыганы с самосвального кузова.

Отмоклым ясным голосом запела кукушка. И по молоко меня послали с бидончиком в дом за оврагом, к тёте Варе. Молоко забрал, но скользь стояла такая, что я поскользнулся и шмякнулся в сверкучую грязь-жижу… И бидончик грохнул, крышка отлетела, молоко разлилось и смешалось с карим следовым месивом. Упал я боком, вонзившись пятерней в жирную толщу, в шёлковую кашу, в которой непременно острый обломыш кирпича найдёт и врежется в руку. До сих пор помню смесь грязи с молоком, дрызглый холод сандалий и как ремешки растягиваются, когда сандаль засосёт. И грязь на штанишках и на голых ногах, и мокрость там, где пропитало одежду и та липнет.

Я брёл к дому по зелёному гребню меж двух колей, внимательно глядя под ноги, чтоб опять не свалиться. Вдруг буря вернулась: гулко и на голоса зашумело впереди, будто в мехах и пазухах пространства очнулся отставший ветрило. Я поднял голову: навстречу шёл бык. С губы свисала тягучая слюнина. В лучах солнца со шкуры летуче парила влага.

Из боковой калитки выскочила бабушка в телогрейке с хворостиной и предельно сощуренным лицом. Закидывая кругово́ худые ноги в коротких сапогах, она побежала быку наперерез. Я вжался в забор, и бык, не меняя шага, прошёл мимо, добавив к утробному сопенью низкий и хриплый рык, относящийся уже к бабушке, которая стояла меж мной и быком и шевелила губами.

Мы вернулись на наше крыльцо, откуда виднелось поле с копнами, освещёнными вечерним солнцем. В эту минуту деревянно-раскатно досы́пался гром в огромный ларь за́ полем, и бабушка, придя в своё восхищённо-эпическое состояние и дрогнув голосом, сказала, что это Илья Пророк на телеге прогромыхал по каменно крепким облакам. И ещё что-то такое старинное и уходящее в громовую даль веков, что и меня самого потянуло туда могуче и ясно, и я дрызглыми ремешками сандалек ощутил эту спасительную глубь, и показалось – чем крепче врасту стопами в отчую древность, тем легче мне будет выглянуть, свеситься в окошко нового дня. И не выпасть.

Глиняное войско

Дожди пошли и лили три дня беспросветно. Холодная влага промыла, остудила даль. Туманно и силуэтно преобразилась округа, и что-то знакомо доисторическое почудилось, казалось, вот-вот огромные хвощи-папоротники выступят из марлевой мглы и древние угли затлеют и укроют суровой и сказочной дымкой взрослеющую окрестность. Неузнаваемо и мощно вздулась река кофейной водой. И чёрные коряги поплыли, как ящеры с бугристыми глазами.

Прибывшая вода изменила берег. Под чёлкой травы я обнаружил подмытый обрывчик, гулко хлюпающий волной. В его влажной стенке открылась голубая глина.

Уж не помню, какие лепные планы вскружили мою головёнку, но, провозившись с чашкой, я посудные потуги отставил и ушёл в глиняные армии. Лепил размером со спичечный коробок танки, бронетранспортёры, «анфибии», вертолёты, самолёты, грузовики и личный состав. Последний был самым тонким местом: солдаты напоминали пятиконечную звезду и были размером с треть танка. Лучи выходили плоскими – так их плющили мои пальцы. В кузов грузовой машины только по трое солдат помещалось, слишком руки-ноги топырились.

Но больше всего мне нравилось лепить танки. По облику они походили на «пятьдесят четвёрку», у них были топливные баки-колбаски и пушки из спички. Обломыш спички был намокрую вживлён в корпус: после застывания на «вал» надевалась мокрая башня, которую я покручивал по мере высыхания, так, что она вращалась. Пушка один раз даже стреляла – подносил горящую спичку, как держатель с фитилём к орудию.

В вертолётном деле тоже шли спички: несущий винт выпускался в трёхлопастном варианте и крутился на спичечном обломыше. А хвостовой винт не крутился. Кажется, была попытка и соосных винтов, но точно утверждать не могу.

Винты получались громоздкими и непропорциональными и в пятилопастном исполнении взаимозаменялись с солдатами. Зато как захватывал дух работы!

Тётя Варя