42-й до востребования: читать начало книги онлайн

Лукоморье до меня и доходит, и не доходит, и я ещё в нём не участвую: на бережку стою. Но вот бабушка начинает читать «Приключения сосновой шишки» – и там всё понятно и здорово. Шишка есть шишка, а клёст – клёст.

– Бабушка, читай…

Но бабушка вдруг встаёт из-за стола, берёт валидол, ложится на кровать, скрестив худые лодыжки у самых ступней так, что мне видится русалочий хвост: «Бабушка, что ты?»

Бабушка никогда не жалуется на здоровье. Один только раз – и то позже, мне, уже подростку, вдруг покажет пальцы, из которых безымянный будет совсем белый… Спокойно, отстранённо: «Смотри…» И мне и жалко станет бабушку, и одновременно как-то внутренне не захочется верить, взбунтуется: нет, она преувеличивает, не может быть, что когда-то и вся бабушка так побелеет…

При мне, маленьком, она однажды легла в больницу, а через несколько дней вернулась и, стоя ко мне спиной, сняла кофту. Я увидел крестом перебинтованный торс, и марлевый квадрат между лопаток. Там у бабушки была похожая на виноградину родинка. Я попытался расспросить бабушку, почему вырезали виноградину, но она отвечала настолько кратко и неохотно, что даже я почувствовал, насколько неприятен ей разговор о её здоровье. Она о нём и не заботилась. Стеснялась ходить к зубному, зубы её были изношенные, коричневые и казались сделанными из того же материала, что и оправа очков. Говорила, что от чая. Их и не лечила, только ходила вырывать и всегда незаметно для других. Ну и слова я от неё слышал: «ревматизм», «радикулит», которые не различал…

Уставала, ложилась на кровать, заложив локоть за голову и, скрестив лодыжки, говорила: «Укатали Сивку крутые горки». В слове «крутые» получалось два ударения, и на именно «кру́тые» более сильное. И я представлял зимний серый денёк, дорогу на заснеженный взлобыш с толпой берёзок и всё ту же саврасовскую лошадку с дровнями. А бабушка пила валидол, и я спрашивал:

– Бабушка, это от чего?

– От сердцебиения, – отвечала она бесцветно.

И писала: «Ходили в аптеку – поехал на большом льду и хлопнулся. Чертыхнулся, потом обругал лёд сквозь слёзы. Ещё у дома сказал какое-то словечко грубое уличное. Оказывается, от Кузнецова.

У Мишки в табеле одни четвёрки, кроме поведения и прилежания: обе пятёрки. Надо учить читать. Читать вообще. Сегодня по старому своему методу читала с ним по очереди по абзацам „Приключения сосновой шишки“ Вл. Брагина. Прочли всю. Такие книги ему нравятся – о природе. Читает не бегло. По-нашему – плохо. Сесть и читать одному потребности нет. Буду вырабатывать. Любит писать. Завёл себе тетрадку и пишет, и приносит поставить отметку. (Даже сейчас, на каникулах.) А книжки понимает только самые несложные: звери, природа, детские стишки. Жать, пока он со мной. Пока жива кое-как».

Резонанс

Длинными были городские зимы, плотными, и в памяти слёживались в пласт. Летние же месяцы богаче и ярче.

Начиная с предшкольного лета жили мы с бабушкой в Калужской области, на Оке, в пяти верстах от Тарусы вверх по течению. Деревня называлась Ладыжино, и первые два года мы снимали полдома у статной старухи по имени Василиса Давыдовна. Она носила фамилию Паращенко, была украинкой, хрипловато-зычно и напевно вещала в пространство, передвигаясь по участку, и я её побаивался.

Дом наш стоял на самом конце деревенской улицы, целящей на Оку. За домом лежало поле пшеницы, а под ним, внизу, за сосновым перелеском, текла в клубах ивняков Ока, домашняя и игрушечно узенькая. Тогда она казалась широкой и полноводной, а когда увидел её годы спустя, то глаза всё искали за зеленью ивняковых куполов главное русло, словно виднелась лишь протока, а истинная Ока протекала где-то там, поодаль, в зелёной клубящейся дали.

Жили мы лицом в поле, которое начиналось сразу за забором. К середине лета за калиткой стояла ровная и словно каменная стена пшеницы. Крыльцо выходило в тень, его окружали липы и яблони, а малина была столь высоченной, что я бродил в ней, как по лесу, собирая огромные, еле держащиеся ягоды.

Неподалёку от дома был выезд в поле с поворотом и дорожной ямой, где в дожди застревали машины. Заслышав натужный вой, я бежал туда со всех ног, в то время как со стороны деревни нёсся Васька, мой уличный товарищ и ровесник, коротко стриженный и белобрысый с переливом. У него было крепкое лицо с большим подбородком, с белёсым пушком по загару, а разрез серых глаз глубокий и узкий.

Грязь мне нравилась. Я даже звал её «грязька». «Бускует, смори, бускует!» – орал Васька, и мы бежали с такой радостью на лицах, что водитель, усадивший машину, косился на нас почти с ненавистью, а бывало, прицыкивал матюжком. Подбегали, словно яма была нашей собственностью, вроде ловушки, которую мы ставили и с чистой совестью проверяем. Обычно шофёр долго и враскачку газовал, машина с воем елозила то взад, то вперёд. Кто-нибудь стоял рядом, крича: «Давай-давай!», шофёр то вылезал, то влезал, подкладывал доски, которые измочаливало до щетины, и в конце концов машина выезжала, а мы разочарованно и осоловело расходились по своим домам.

Сдружил нас случай.

Мы играли на дальнем, высоком и сухом, конце улицы, когда перед нами остановился газик с брезентовым верхом. В нём сидел в очочках дяденька агрономского вида. «Ребята, проеду на Выселки?» – махнул он в сторону нашего своротка. «Да, да! Проедете! Там отлично!» – вдруг заорали мы, не сговариваясь, – настолько опьянил нас внезапный фарт. Возможно, если б один из нас открыл рот на секунду раньше, второй бы, глядишь, и не подхватил, но нас подвёл резонанс. Дядечка сказал: «Спасибо, ребятки» и потарахтел к своротку.

Когда мы подбежали, он, открыв дверцу, сидел в увязшем по подножки газике. Мы подбежали как ни в чём не бывало: «Что, застряли?» Дяденьку я хорошо запомнил. Некоторым очки придают «научность», «культурность», словом, некоторую беспомощность, которая в лесных и полевых условиях только усиливается. На лицах же, огрубелых от ветра и солнца, очки сидят особо. Толстые, затёртые, будто в подгорелой оправе, они придают лицу запредельную и даже грозную простецкость.

Дяденька нам не сказал ничего. Чем больше он молчал и смотрел мимо нас, тем рьянее мы пытались помогать, какие-то палки тащили, подкладывали, кряхтели, лезли на глаза. Пытались буквально нанизаться на его взгляд. Даже кричали: «Газик, он мочный!» Но он нас не видел. Ругнулся бы он или сплюнул, и то легче бы стало. Нет… Нагазовавшись, он сидел в кабине, пока не приехал трактор. А нас настолько подавило случившееся, что мы ещё долго ходили вместе по улице, словно порознь справиться с уроком были не в силах.

Календула

Васька был великий романтик, помешанный на любовном. Именно от него я впервые услышал песню:

Слово «косматую-у-у-у» он тянул вверх особенно страстно и поводя головой. Мне страшно нравился мотив этой загадочной песни, её забубённость и тоска, и я спросил у бабушки, что значит «сосватую». Бабушка ответила что-то раздражённое, вроде «вырастешь – узнаешь».

Ваську отличали крайняя лиричность и ранняя заворожённость женственностью. Последняя сочеталась со сквернословием, а тема была единственной: женщина и её нежные части. Клоп делился сокровенным нараспев, мечтательным полушёпотом, рассказывая историю, как он с красивейшей «девкой» пошёл гулять и на пути оказался стог сена. Лирику иногда сменяли анекдоты, где действующими лицами также были некоторые человечьи запчасти. Те самые, о которых я в Солнечногорске с доверием поведал Ирочке.

Я Васькин восторг не разделял, но слушал. Подмывало справиться у бабушки, насколько правда всё то, о чём докладывал Васёк, но что-то останавливало. Однажды я не удержался и спросил, что означает одно средней тяжести словечко, украденное из прежнего алфавита и безобразно испошленное. Бабушка перевела его на детский язык, и стало стыдно – от обречённости в её голосе, оттого что объяснила, вместе того чтобы отругать. Скучно зазвучал матюжок, обезоруженный бабушкиной честностью.

При своей грубоватости, всех: «выбей нос», «не дохай», «шут с ним» и «наплевать» бабушка до боли чуралась похабства.

Про скверные слова говорила, что они от татар. Слова эти были для неё преступлением, так же, как и способность врать. Но честность стояла превыше, поэтому, когда потребовался перевод ругательства – перевела покорно и скорбно, словно похоронила изначально светлую, но уже изгвазданную страничку нашей с ней жизни.

«У Мишки заболело горло – перекупался. Заставила полоскать календулой. Вечером спросил, что значит слово … Я пришла в ужас, но виду не показала. Сказала, что значения не знаю, но что это ужасно скверное слово – уверена. Теперь, не дай бог, спросит кого-нибудь из ребят более сведущих – и найдут объяснение. Главный ужас в том, что этот глагол основной во всей „уличной премудрости“. Подумала: „Ещё слово существительное как-то можно объяснить“. Едва подумала – он и спросил. Объяснила. Потом читали „Молитву“ Лермонтова. Сказала, что, если ругнулся, а потом читаешь стихи – частички грязи остаются на языке и пачкают слово. Спросил: „А если календулой прополоскать?“ До чего нерадив!»

По шишки