42-й до востребования: читать начало книги онлайн

И рядом дверь в уборную. Потолки высокие, уборная – как шахта. Крашена заодно с трубами в два цвета – низ коричневый, верх синий. Краска очень грубая, слой толстенный и капельно бугристый от перекрашивания. Синяя краска покрывала и трубу, которая вела наверх к бачку, и сам бачок. С бачка часовой гирей свисала на цепочке ручка.

Что-то забарахлило в нашей клокочущей уборной. Как раз приехал дядя Ася – в костюме с тонкой полоской по синему. Бабушка пожаловалась на бачок. Он вышел, а минут через десять вернулся и весело сказал:

– С сортирчиками всё благополучно!

Бабушка как-то очень верно и заинтересованно засмеялась, сходила проверить уборную и, вернувшись, подтвердила, что «Арсений всё починил», и как-то тихо добавила, словно в важных скобках или, как писали в пьесах, «в сторону» – «он же рукастый». И в этих словах, и в её смешке по довольно-то грубому поводу я почуял какое-то бабушкино совсем особое отношение к дяде Асе.

В каком возрасте осознал я, что астроном этот дядя Ася – мой дед, бывший бабушкин муж, пишущий стихи – не помню. Возможно, сказалась бабушкина привычка называть его Арсением – никогда не слышал, чтоб она сказала «твой дед» или «когда дедушка был на войне». Да и сухо-лощёный его образ не вязался со словом «дедушка» – ни лавочки, ни седы бороды. К тому же с дедушкой всегда была жена, которая привозила его на «Волге» (решётка «звезда») с оленем, верх жёлтый, низ коричневый. Дико было, что он всегда приезжает с женой, не стесняясь бабушки, и что бабушка с ним спокойно разговаривает.

Сам он говорил несколько дрожаще, но не в смысле слабости голоса, а со своей вибринкой. И выделяя «я». Допустим, у бабушки «рябина» «звучало» почти как «рибина». «Я» произносилось в скользячку. А дядя Ася говорил: «рябина», «прямой».

Особенности говора пришли позже, а сразу обнаружилось, что он хромает и что у него деревянная нога точно такого же коричнево-красноватого цвета, как трубка и палка. Когда он садился, поддёргивая брючины, то одна легко, воздушно как-то поправлялась, задиралась по скользкому лакированному дереву. Заметил я и шарнир на коленке, и чёрные металлические жилины на голени протеза. Бабушка рассказала, что на войне дедушку ранило и ему отрезали ногу и что у него была «газовая гангрена». И что дедушке прострелили ногу автоматной очередью, он то ли пытался ползти, то ли просто лежал, и нога со ступнёй вывернулась в обратную сторону. И что ногу несколько раз отрезали, укорачивали, пока не отступила гангрена. И что у дедушки орден Красной Звезды.

В ордене мне очень нравилась его стеклянность, прозрачная рубиновая глубина лучей. На самом деле он таким мне только казался – лучи звезды на этом ордене не просвечивают насквозь.

Я привык к дедушке в костюме – с палкой или на костылях (костыль с полукругом обхватки в локте – что-то от рукоятки у косы) и вдруг у него дома увидел одноногим с подвёрнутой штаниной. И чуть ли не резинкой на ней. В одноногом домашнем обличье он был намного проворней, чем в костюме и на протезе. Перепрыгивая на костылях, он освобождённо перелетал по комнатам.

Но больше помню его входящим в наш дом. Он наплывал из дверей, ширился фронтом, идя галсами вправо-влево на костылях, с подарком в руке. И всегда с несколько удивлённым видом, словно и сам себе дивился, как явлению. Помню, подарил мне часы с синим циферблатом и в блестящем рубленом корпусе. Он так и нёс их из дверей, надев на кисть металлическим ремешком – набранным из плиток, как гусеница бульдозера.

До появления дяди Аси я не задавался вопросом, почему бабушка одна. Казалось естественным: я один, она одна. Я не особо задумывался о парности жизни. Позже я всё-таки спросил бабушку, почему дедушка ушёл: «Ведь он же любил тебя». Она помолчала, потом сказала «тусклым» голосом: «Любил, а потом разлюбил».

Была у меня любимая поза спать: на полубоку, шея вытянута, одна нога подобрана, согнута в коленке, другая вытянута. Краешком души я даже представлял себя кем-то вроде аиста и, засыпая, тянул линию «рука – нога».

Однажды вечером бабушка долго читала мне Пушкина, а потом, поправляя на мне одеяло и увидев мою аистову полёжку, сказала задумчиво: «Так Арсений спал».

Пока жива

Любимым бабушкиным словом было «как следует», а целью жизнью – меня «как следует» образовать. И если музыка стояла особняком в бабушкиной лестнице ценностей, то остальное располагалось по нарастанию так: кинематограф, живопись, литература.

Так невозмутимо ответил мне Чернышёв, когда я рассказал про фильм «Путёвка в жизнь», на который меня сводила бабушка.

Бабушка никогда не говорила «фильм» – только «картина». Эту картину она любила, как и Антона Семёновича Макаренко, а то обстоятельство, что колония была устроена в бывшем монастыре, она обходила.

В клубе завода «Ильича» на Серпуховке мы смотрели «Детей капитана Гранта» и «Пятнадцатилетнего капитана». Шёл там и «Клуб кинопутешествий» – по правилу первого случая помню единственный фильм: «Они киприоты». Про старинную рознь между греками и турками. Были ещё походы в кино, но большого слова в моём образовании они не сказали, и наше общение с кинематографом оставалось до поры сдержанным.

Живопись же я и теперь понимаю скромно, не умею сказать о картине и дать умную добавку к увиденному. Есть полотна, которые хотел бы видеть рядом, а есть те, что ни за что бы не приблизил.

Берлинская лазурь

Дома у нас лежали масляные краски бабушкиного сына, дяди Андрея, палитра и несколько его пейзажей – на каком-то оргалите или холсте (не помню) – зелёная поляна с одуванчиками. Я не знал, почему краски «масляные», и представлял смесь краски и сливочного масла. Краски лежали в сборчато затянутом мешочке. Мешочек из грубой ткани, с холстинно-крупным рисунком. Всё – и мешочек, и палитра, и кисти – необыкновенно изгвазданное красками и пахучее. Было что-то роскошное в этой неряшливости, поразительно-особенное и специальное, и недостижимое. Но как восхищали и краски, и работа, с ними связанная!.. И крупность мазков, и их толстая крепь, и то, что сам холст мягче, зыбче цветной и толстой его коры. И поражала разъятость мазков при близком рассмотрении, и единство при дальнем.

У нас был знакомый художник – дядя Коля Терпсихоров. Бабушка дружила с его женой по прозвищу тётя Надя Слон. Терпсихоровы жили на Арбате, а я почему-то запомнил, что на Полянке, почти напротив Кремля, и что именно там Слон кормила меня яйцом в мешочек, и я узнал, что яйца бывают крутые, всмятку и в мешочек. Фамилия Терпсихоров меня удивляла, я слышал её как «Трапсихоров», а когда узнал древнегреческую подоплёку, в очередной раз удивился, насколько всё сплетено – сам художник, да ещё и фамилия, связанная с искусствами. Впоследствии я узнал, что подобные фамилии давали помещики крепостным актёрам.

Если допустить, что Терпсихоровы жили на Полянке, то от них недалеко было до Третьяковской галереи.

Зима. Суббота. Идём с бабушкой в Третьяковку.

Погружаюсь в особое, отрешающее ощущение музея… Читаю надписи на табличках под картинами. Какой-нибудь неимоверный год. И скупое: холст, масло. Темпера… гуашь… акварель… Полнейшее замирание суеты… Встающая река… Тишина, и где-то бесконечно далёкая улица, которая всё равно существует, доносится, но как-то особенно, подчёркнуто издали.

При взгляде на тусклый, тёмно-кожаный блеск полотен испытываю чувство сильнейшей заключительности, итоговости того, что перед глазами, и непосильности всего, что за этой плоскостью скрывается, что предшествует.

Вспоминаю праздничное многоцветье дядькиной палитры, каменно засохшие кисти и мятые тюбики с надписями «кадмий жёлтый», «кобальт фиолетовый тёмный»… И снова накатывает ощущением мастерской, где таинство живописи настолько ценно само по себе, что плоская кожура холста с изображением чьего-то лица кажется всего лишь срезом, поверхностью чего-то бездонного и непостижимого. А оно состоит из троящихся карандашных эскизов с волосяными мотками тончайших линий, из мазковой расхристанности, запахов красок, могучего масляного действа, которое художник терпеливо избывает, переживает, прежде чем прийти к заключительной почти скупости. К молчаливому «холст-маслу», к которому никогда не придёт, пока не пересоборует окрестность масляною своею разминкой.

При этом у меня совершенно сливаются Третьяковская галерея с Русским музеем и образуют одну единую галерею детства. И хотя мы идём по Третьяковке, мне кажется, что в следующем зале окажемся возле «Запорожцев» и у бабушки появится её одобрительное и чуть смеющееся выражение, и голос станет немножко ниже и взволнованней. Таким голосом она рассказывает про Суворова и Кутузова. А сейчас скажет про запорожцев.

Мне, маленькому, ещё трудно охватить всё портретное разнообразие полотна, и сам собой выбирается какой-то один персонаж – например, худосочный хохочущий дедок в левой части «Запорожцев». Меня привлекает его ощипанность, тщедушность по сравнению с могучими соседями, шутовская почти дурашливость.

То же касается и мальчика из «Бурлаков на Волге». Он выделяется из общей ватаги, которую объединяет трагически-мощный наклон всех участников. Они буквально висят на лямках и словно не только тянут барку, а противостоят какому-то тяжко-мощному напору. И паренька – самого слабого – задрало, вывернуло этим напором и наверняка погубит.