42-й до востребования: читать начало книги онлайн

Василиса Давыдовна сдала нашу половину другим людям, и два лета мы про́жили в том же Ладыжине, но по ту сторону оврага, у тёти Вари – Варвары Андроновны Хоркиной.

Тётя Варя в тёмном платочке, ладная, небольшенькая – брови домиком. Из Серпухова к ней приезжали внуки Серёжка, Татьяна и Ольга. Ольга тихая, темноглазая. Тёмный хвостик, туго натянувший волосы, и большой, всегда открытый лоб. Татьяна светлорусая, волосы вдоль щёк, лицо продолговатое, незагорающее и в веснушечках. По-взрослому рассудительная. «Дуракам закон не писан», – скажет негромко Ольга. А Татьяна добавит: «А если писан, то не читан». Скажут: «Что взять с дурака, кроме анализа?» Таня добавит: «Да и то плохого». А если с чем-нибудь соглашается и говорит: «Да», то после подтвердит ресницами, опустит веки, медленно, плавно, словно бабочка крыльями промокнёт.

А знакомство с Серёжкой началось с его предложения сунуть в рот два пальца и произнести: «Дай, солдат, пороху и шинели». Едва я сказал: «Дай, солдат, по уху и сильнее», получил по уху, а Серёжка покатился со смеху. И вложился в чью-то огромную «Каму», изогнувшись, унёсся «под рамкой»… Весёлый, круглоголовый, шкодливый…

Мы с бабушкой жили в дальней каморке с окном на яблони. К каморке надо было пройти комнату с русской печкой, тётей Варей и словечком «ворить», которое произносилось у неё будто с двумя ударениями.

Колодец

В овраге рядом с прудом стоял и наш колодец, крытый домиком. С откидной дверцей и скамеечкой для вёдер. Мы открывали дверцу и орали – у кого громче отдаст. Отдавал гулко и мощно сам сруб, и подголоском – ведро, висящее на гвозде. А внизу, в колыхающемся прямоугольнике, твоё лицо – неузнаваемо тёмное. Однажды смотрел в колодец, и за моим отражением медленно и потусторонне пролетела ласточка.

Глубже сунешь голову – гулкая глубина, запах мокрой цепи, сырая кислинка. На улице жара, а цепь всегда мокрая и ледяная. И прострел под коленки, как представишь, что оборвёшься туда, и будет не выбраться – скользота стен и недосягаемость неба.

Барабан ворота тёмно отполирован ладонями. Под цепью барабан катушечно сужается, худеет до изъеденности, жёлтой махринки. Грохот цепи, нарастающее и свирепое вращение ворота с угловатой ручкой, если отпустить и не придерживать бок ладонью. А если придерживать, то ладонь ещё приноровить надо, чтоб не сжечь. В глубине сруба стынь, сырость – а меж ладонью и барабаном жар, жогово.

С ведром идёт тяжело, скрипит, и рукоять ворота, которую ты еле крутишь двумя руками, норовит выломать руки и вырваться. Выволочешь ведро на изъеденный брус с выемкой под ведёрное донце. И надо попить. Наклонить и удержать ведро, гуляющее на ребре донца, усмирить болтанку и не окатить лицо и шею.

В пруду возле колодца тётя Варя ставила вершу на карасей, и когда тащила домой с бьющимися карасиками, за ней шли, толкаясь, две кошки, мать и дочь, вечно комкасто-пузатые.

Индейцы

В окрестностях царила липа – дерево крайне податливое и годное для работы. Все мы поголовно подпали под свистковую болезнь, и свисток из липы стал моим первым взрослым изделием. Надрезы, съём коричневой шкурки трубкой, чудные вырезы в сливочно-жёлтой древесине. И отладка звука сдвижной трубкой коры.

Потом какой-то дядька из Серпухова заварил арсенальную эпопею, и старшие парни обрушили на нас оружие из липы с богатейшим использованием развилок и суков – для рукояток, рожков и сошек. Выходило великолепно: часть заготовки остругивалась добела, часть оставалась в тёмной коре. Это было оружие Великой Отечественной войны: ППШ, шмайсеры, наганы, маузеры и парабеллумы. Произносилось: «шмастер» и «парабэлла» («давай сюда парабэллу»). Оружие имело натуральную величину и требовало помощи старших парней – добывать увесистые заготовки было нам с Серёжкой не под силу. Помню, Серёжка присобачил к ППШ на гвоздях магазин: огромный и шершавый отпилыш от чурки. С трещиной-долькой.

Эра свистков и арсенальное сумасшествие не отменяли фантики и плевание из дудки бузиной, рогаток и стрельбы яблоками по проезжающему велосипеду – независимо от того, сам ли едешь или сидишь в засаде.

В плевании бузиной было ценно то, что она вездесущая и сорная, эдакая лжерябина с душным запахом – а тут её изобильные и никчёмные ягоды превращались в боекомплект. Плевание бузиной перерастало в гонку за девчонками под Серёжкины захлёбывающиеся крики: «Щиликотка! Щиликотка идёт!»

Рогатки – отдельная история. В деревне было полно ласточек-касаток. Одна всё пела перед окошком на проводе, и бабушка говорила, что в конце песенки она затягивает скрипучий узелок, а я представлял два кончика песенки и ласточкино старательное усилие. В середине лета вывелись молодые ласточата и залепили провода. Как раз в это время мы взялись делать рогатки. Велосипедные камеры, валяющиеся в грязи или постыло торчащие из нутра дороги, вдруг обратились в драгоценность. Потом Серёжка добыл где-то лентовую жёлтую резину. В рогатке мне особенно нравилась своей старинностью и удобством пятка – кожаная прихватка для камня. А потом Серёжка с гордостью принёс подбитую ласточку. Её жалкий и бесформенный вид с тёмным пятнышком крови на сплющенной головке настолько разнился с точёным обликом живой ласточки, что я поник. Но любое оружие должно выстрелить, иначе в чём его смысл?

Я был главным зачинщиком луков. Духа этого я набрался из книг: картины с изображением тучи летящих по дуге стрел и колчаны с торчащими оперёнными хвостовиками. Луки у индейцев. Князь Гвидон, пронзивший стрелой Коршуна, по размерам тянущего на целого орла. И что Гвидон подручно согнул лук из могучего и первозданного дуба, и что «со креста снурок шелковый» пустил на тетиву! Только потом задумался, куда же он дел крестик?!

Луки я гнул из орешника, который рос в лесу в изобилии – с одного корня целым строем тёмно-коричневых стволиков, в наировнейшим из которых я уж видел будущий лук. Стрелу я не щипал из прямослойного полена, как бы следовало, а строгал из побега или тонкого стволика. Зато большое внимание уделял оперению – расщеплял стрелу с торца, вставлял перо и заматывал ниткой.

Серёжка тут же окунулся со мной в луковое дело и как охотник меня превзошёл, о чём разговор позже. Всё получалось, кроме наконечников – их мы так и не научились делать путём – в торец стрелы забивали гвоздик, и он торчал шляпкой вперёд. Тяжести добавлял, но никуда не годился – ни по виду, ни по остроте… Стрелы выходили разные, одна тоньше, другая толще, третья кривая. Мы им придумывали клички: Беляш, Кривуля. И обязательно была одна самая лучшая, любимая. Какой-нибудь Орёл. Она всегда улетала. Выстрелишь в зенит и смотришь – куда упадёт-вернётся стрела…

Безмятежный деревенский полдень. На улице паркая жара, и я в хозяйской горнице – в холодке, где тишина и только на диванчике посапывает Ольга. Иногда на чудный её лоб садится муха, и Оля дёргает головой, делает во сне кошачье движение рукой. Самое смешное, когда муха садится ей на нос и она его морщит на переносице. Моя задача – поймать муху, оторвать ей крылья и посадить Ольге на нос.

Вообще, меня муха смешит: сидит и сучит задними лапками. Бабушка лупит их мухобойкой – палкой с прибитой овальной резинкой. Часто муха успевает вылететь, но тут же садится рядом – с монотонным и идиотским упорством. Мухи – бесконечная тема… Допустим, залетит здоровенная синяя, ожесточённо-гудкая и начинает дуром колотиться в окно. Или высоко и пронзительно заноет, попав в паутину или одним крылом в липучку…

Именно такая муха заныла в паутине, подчёркивая полную безмятежность обстановки… Но вдруг быстрые раздаются шаги, резко открывается дверь, и в горницу заскакивает Серёжка с заряженным луком. Сделав несколько изготовок по разным направлениям, он видит спящую Ольгу…

Серёжкина рука решила всё вперёд головы: тетива спела, и стрела ударила Олю точно в лоб. Оленька заплакала, не раскрывая глаз, будто ей приснилось что-то горькое, – очень тихо, высоко и протяжно – на одной гласной «и-и-и-и-и». На лобике кроваво налился кругляшок от шляпки.

У печки

Самое плохое, что у меня внутри, наряду с жалостью, какой-то заворожённый паршивец испытывал восхищение проделкой, точно так же, как в истории с Мишкиным камнем и тёти-Ксениными огурцами.

К вечеру нахмурилось небо и подхолодало. Тётя Варя затопила русскую печь, и как-то потихонечку все оказались сидящими в горнице вокруг Оленьки. С марлевым ковриком на лбу она лежала на диване. Тётя Варя сидела на диване у неё в ногах. Из-за хмурого низкого неба в горнице стоял сумрак, и огонь в печи казался особенно ярким и словно выдвинулся нам навстречу.

Печь эта с первого же дня крепко вошла в мою жизнь… Заслонка, загнетка, ухват. Чугуны с томящимися картошкой, щами, гречневой кашей. Точность ухватного объятия. Обнимающая, пронизывающая, томящая сила печного жара. Дымно-съестные запахи. Чудная красота этого ручного костра, который работает языками пламени бесшумно-шёлково и словно замедленно. Догораюшие подушечки углей, то трепетно наливающиеся пламенем, то бессильно и пепельно седеющие… Крынка с кольцевой насечкой, тёмными пятнами и смуглое топлёное молоко с запёкшейся пенкой… И тётя Варя, артиллерийски проворно выкатывающая на почерневшем катке чугун с пшённой кашей.

Вот и сейчас, потрескивая, разгорался огонь и слоями копился под сводом дым. Клубился, вращался, и струи его опускались с боков вдоль стен и обратно тянулись позёмкой по полу к огненному зеву в дровах. Языки пламени подчёркнуто медленно и странно олизывали свод, и вот наконец всё его пространство наполнилось розовым огненном маревом, туманной плазмой, которая начала перетекать через устье в дымоход. Перетекать на тебя, лишь в последний момент уходя вверх жилистым изгибом.

В бархатной тьме печи лоскуты пламени пошатывались и ходили, как водоросли, задумчиво-медленно. Тётя Варя долго смотрела на огонь тягучим взглядом и вдруг сказала: «Дед ложил». Я не понял, какой и чей дед, и вслед за всеми посмотрел на фотографии над диваном – там дядя Лёня, её муж, стоял рядом с лошадью и телегой с коробом – он возил после войны хлеб из Тарусы. Тётя Варя уже для меня пояснила: «Это Лёня мой».

Бабушка моя подошла и, сняв телогрейку, села тихонько подле печи. Тётя Варя как-то окрепла от её присутствия, словно с её появлением восстановилось нечто прерванное, тонкое, труднообъяснимое и незримо важное для них обеих. Знал я это бабушкино сидение с тётей Варей и ощущение тихого равновесия, чего-то очень «ихнего» (тёти-Варино выражение), куда тебя, маленького, не берут – не то, чтоб не лез, не то оберегая от чего-то давнишне огромного, что их и объединяет. И ощущение это было тем сильнее, чем дольше они молчали. Теперь, с появлением бабушки, это самое «ихное» простёрлось и на нас, ребятишек.