Они уже вернулись к дому; он заехал на обочину и припарковался, выключил двигатель и открыл дверь со своей стороны.
– Я не пойду, – сказала она.
Схватив ее за руку, он выдернул ее из машины.
– Пусть все видят, – сказала она, – мне все равно. Я хочу, чтобы все видели, как ты со мной обращаешься. Как пьяное быдло, каковым ты и являешься.
Он подталкивал ее вверх по тропинке, и она повысила голос:
– Ты просто нищий пьяница, который бьет жену. У тебя нет вкуса. Ты смотришь по телевизору низкопробные передачи вроде «Фиббер Макги» и «Молли». Отпусти меня!
На крыльце ей удалось вырвать у него руку. Ее глаза сверкали от ярости.
– Чертов макаронник, – у нее дрожали губы, – ты и твои дружки-негры.
Он видел, что она запнулась, она не могла заставить себя сказать «ниггер» даже в такой момент. Она хотела, но это было для нее невозможно.
– Ты хотела сказать «ниггеры».
– Я никогда не использовала бы это слово, – сказала она с неистовством, – я так не выражаюсь, в отличие от тебя.
Открыв дверь, он втолкнул ее в дом и захлопнул дверь за собой. Шерри сказала:
– Ты не смог избить Лауша, поэтому ты избил жену; беспомощную женщину, которая еще и беременна в придачу.
– Мы с Лаушем были хорошими друзьями, пока ты не появилась. Мы прекрасно ладили.
– Ладно, – сказала Шерри, – значит, ты ненавидишь меня.
Отступая от него, она подошла к столику. Там стояли маленькие модели лодок, которые он смастерил много лет назад, в средней школе; он хранил их все это время. Ее глаза были прикованы к лодкам, и он увидел, как ее рука дернулась вниз. Он знал, что она собирается сделать.
– Как ты думаешь, мне есть дело до того, что меня не любит мальчик, который так и не вырос? – сказала она, беря одну из лодок. – Что ты делаешь, когда запираешься в своей мастерской? Я уверена, что ты балуешься сам с собой. Что ты до сих пор этим занимаешься.
Она швырнула в него лодку, которая словно бы поплыла по воздуху. Он не пытался поймать ее. Он потянулся к стулу, белому современному стулу с высокой спинкой, поднял его и швырнул в голову жене. Она не увернулась. Она смотрела на стул, который бесшумно обрушился на нее, ударил ножками в грудь. Он почти не видел этого, он сразу же побежал к ней, протягивая руки, чтобы схватить ее, чтобы защитить, чтобы спасти, чтобы все исправить.
– Милая, – сказал он, пытаясь обнять ее.
У нее были пустые глаза, а стул лежал у ее ног.
– Прости. Я люблю тебя. Давай прекратим это.
– Я бы хотела, чтобы ты умер. Или я. – Она скривилась от боли и сказала нараспев: – Ты мог меня убить.
– Я знаю.
Он все еще пытался обнять ее, но она не давалась, сама не замечая этого.
– Можно я тебя обниму?
– Зачем? Чтобы причинить мне еще больше боли?
– Нет. Прости.
– Я никогда тебя не прощу, – сказала она, – за то, как ты со мной обошелся. Я буду тебя мучить, пока мы вместе. Тебе лучше уйти от меня, потому что иначе твоя жизнь станет адом.
– Возможно.
– Я серьезно, – сказала она тише, успокаиваясь и потирая грудь, – у меня есть эта ужасная черта. Эта уродливая часть меня. Я хочу сделать тебе в два раза больнее, чем ты делаешь мне. За твои дурные поступки. Мы не можем больше быть вместе. Я больна. Я знаю это. Я больной человек. Все это моя вина, все эти ужасные ссоры. Я спровоцировала тебя этим абортом, и ты прав. Ты должен избить меня за это; это грех. Это преступление. Это твой ребенок.