Естественное состояние включает социальное взаимодействие и в то же время управляется законом, в нем возможны примитивные формы собственности и торговли, а также действует подлинная санкционирующая сила закона природы в виде исполнительной власти природы, которой обладают все индивиды. В этих обстоятельствах можно задать законный анархистский вопрос: почему в таком случае нам вообще нужна политическая власть или государство? Локк определенно полагает, что она нужна, и значительная часть аргументов в «Трактатах» посвящена обоснованию этого, но также и ограничениям, накладываемым на правительство. С этой целью Локк использует идею общественного договора, но его аргументация опять же существенно отличается от доводов Томаса Гоббса.
Хотя естественное состояние – не состояние войны всех против всех, с точки зрения Локка, оно включает значительные неудобства, которые могут быть преодолены путем подчинения политической власти. Величайшее из них – это отсутствие общего или беспристрастного судьи. Первичное определение политической власти показывает, что политика подчинена примату закона и наказания, то есть, хотя закон в естественном состоянии обладает силой санкции, он не является беспристрастным судьей, поскольку в нем мы все являемся судьями, комиссией присяжных и палачом в наших собственных делах. Эта проблема подрывает стабильность, когда мы присовокупляем к ней неопределенность справедливого или честного наказания. Хотя убийство действительно может требовать симметричного наказания (жизнь за жизнь), в случае менее тяжких преступлений определение справедливости возмещения или репарации – более сложный вопрос. Формальное отсутствие беспристрастного судьи становится источником неустойчивости, когда то, что один человек может посчитать достойным ответом в его собственном деле, другим считается несправедливо навязанным решением. Соответственно, мы можем понять, как из-за отсутствия авторитетного судьи могут возникнуть племенные или семейные междоусобицы, особенно в случае земельных споров. Такие споры способны привести к ситуациям, напоминающим Гоббсову войну всех против всех. Однако они отличаются тем, что проблема Локка – не отсутствие справедливого закона или правомочного наказания, но лишь справедливого исполнения этих аспектов объективного морального порядка.
Государство или политическая власть представляет собой идею общего судьи, который способен определить гражданский закон, включающий конкретные санкции, обеспечивающие справедливое исполнение наших естественных прав, позволяющих нам обладать жизнью, свободой, собственностью и владениями. Власть такого государства или общего судьи может возникнуть только из дополитической власти индивидов исполнять закон природы. Соответственно, первая стадия создания политической власти – ее признание, а это может быть результатом лишь свободно данного согласия, отсюда обращение Локка к идее общественного договора. Теория Локка интересна потому, что он также рассматривает вопрос природы и объема группы, на которую может распространяться такая власть. Первая стадия его договорной теории – создание народа. Только когда народ создан, может быть вторая стадия – предоставления прав правительству. Ответ на второй вопрос может быть дан только первым. Как в таком случае образуется народ?
В естественном состоянии отсутствие беспристрастного судьи более всего важно для тех, кто живет достаточно близко друг от друга, так что могут возникнуть споры о собственности или бремени общей защиты. В силу такой близости первичное соглашение состоит в том, чтобы установить владение собственностью под властью общего судьи, составив из частных владений территориально определенный народ. То есть это
Это соглашение на образование территориально конституированного народа является договором об отчуждении, поскольку в нем владение частной собственностью сочетается с политической территорией. Индивиды не отказываются от своих прав собственности и не ограничивают их, но поступаются своим правом отделиться впоследствии со своей земельной собственностью и вступить в иное государство. Как только земельная собственность включается в территориально определенное политическое сообщество, она не может быть в одностороннем порядке переведена под юрисдикцию другой страны; это запрещает английским аристократам-католикам откалываться от протестантской Англии, передавая свою собственность под юрисдикцию французского короля. Можно уехать и забрать с собой движимое имущество, но как только имущество стало частью политического сообщества, этот вопрос закрыт, если только государство не разрушено (как мы уже отметили) войной.
После образования единого политического общества остается вопрос конституции или формы правительства государства. Оно тоже определяется договорным соглашением, но такое соглашение не обязано быть единогласным:
Следовательно, конституция государства создается решением большей части народа, единогласно образованного в качестве политического общества. Этот аргумент интересен, поскольку отчасти это причинная теория государства, отражающая возможный исторический процесс реального образования политических сообществ из племенных союзов или в результате конфликта. Но важно помнить о том, что аргумент Локка в конечном счете является описанием того, как возникает легитимная политическая власть. Если исторически возникшие политические сообщества не обладают такой договорной формой, они в качестве государств легитимны не более, чем несправедливые принудительные сообщества, не обладающие правами или обязанностями перед теми, кто им подчинен, и не способные рассчитывать на признание легитимных государств. А потому они не защищены от третьих сторон, имеющих право вмешиваться и наказывать их за нарушение закона природы [Simmons, 1993, p. 16]. Это одна из причин, по которой опасное учение Локка при его жизни публиковалось только анонимно.
Локк понимал, насколько требовательна его теория с ее приоритетом морального понятия политической легитимности, определяемой законом природы, а потому он делает акцент на согласии и прерогативе. Прерогатива – это способность правителя по собственному усмотрению решать то, как применять закон или защищать гражданские интересы в обстоятельствах, в которых закон или конституция не предписывает конкретных действий и не запрещает их. При этом у прерогативы есть свои ограничения, главным из которых, как мы увидим в следующем разделе, является право на революцию.
Понятие согласия играет важную роль в аргументе Локка, поскольку требование легитимности должно удовлетворяться для всех тех, кто подчиняется политическому правлению. Хотя первоначальный договор среди тех, кто исходно связывает себя в политическое сообщество или впервые образует государство, может быть источником обязанности, как это влияет на следующие поколения, рождающиеся в политических обществах? С точки зрения Локка, фундаментально важно, что они могут подчиняться легитимной политической власти лишь в том случае, если тоже согласились на такое правление. Он проводит различие между двумя типами согласия: явным и молчаливым. Первое наиболее важно, его легко опознать, поскольку оно принимает форму клятв в верности или при вступлении в должность, или же это признание формальной структуры, как при участии в судебном процессе. Такой аргумент часто используется для объяснения того, почему избиратели на выборах могут одобрять легитимное правление партии, против которой они голосовали. Участвуя в выборах, граждане одобряют процесс достижения результата, а также выражают свои собственные политические предпочтения. Проблема явного согласия в том, что его выражает, скорее всего, лишь незначительная часть общества. Чтобы преодолеть эту проблему, Локк вводит спорную идею молчаливого согласия:
Всеобъемлющий характер концепции Локка, похоже, расходится с его понятием согласия, поскольку последнее заменяется теорией выгоды, получаемой от политической обязанности, в каковой теории долг основывается на получении политических выгод. Эта спорная концепция неизменно озадачивала более поздних исследователей, однако она подкрепляет фундаментальную посылку Локка, согласно которой политическая власть является властью, которой могут подчиняться только индивиды по собственному согласию; это не естественное состояние естественной обязанности [Kelly, 2007, p. 104–112].
Не менее важно отметить, что аргумент Локка, построенный на согласии, является легитимацией политической власти, но не отдельных законов и политических программ. Они должны согласовываться с требованиями закона природы и естественных прав, но Локк столь же прямо говорит, что невозможно просто вывести из закона природы конкретные законы и программы. Он утверждает, что правительство должно обладать прерогативными полномочиями действовать от имени управляемых, когда оно проводит и защищает гражданские интересы и естественные права народа. С этой целью конституция дает полномочия законодательной власти принимать законы, защищающие нашу собственность, свободу и гражданское состояние, а также исполнительной власти, обеспечивающей защиту наших политических прав и интересов. Задача правительства – определение институтов, защищающих наши права, и объема полномочий, позволяющих проводить в жизнь и защищать закон. Эта прерогатива применяется на основе доверия управляемых.
В области международной политики Локк говорит о федеративной власти, то есть праве заключать договоры, вступать в союзы и обязывающие отношения с другими странами ради укрепления и защиты интересов народа. Федеративная власть действует вдали от жизни обычных граждан, поскольку она требует знаний и позиции, которые могут быть доступны только членам правительства. Таким образом, в этом мы можем увидеть неявную защиту профессиональной дипломатии, определявшей политический курс с опорой на знания и опыт, приобретенные в посольствах и дипломатических миссиях, в которых Локк сам участвовал на ранних этапах своей карьеры. Этим же указывается на то, что народ как правильно образованное государство действует сообща, определяя статус и отношения между политическими сообществами. Политическое сообщество действует как один человек, вступая в договоры и применяя право на ведение войны и объявление мира, понимаемое в качестве полномочий государства. Они являются отличительными чертами современного суверенного государства.
В достаточно кратком определении федеративной власти, данном Локком, скрывается представление о том, что межгосударственная война и договоры находятся в сфере действия власти исключительно государств, а не частных индивидов или групп индивидов, действующих против воли государства. Создание частных армий или заключение с другими государствами частных контрактов, позволяющих отдельным группам получать выгоду, исключается, признаваясь, таким образом, нелегитимным. В то же время Локк признает, что правильно организованное государство остается в естественном состоянии в отношениях с другими политическими сообществами, особенно абсолютистскими и деспотическими, причем некоторые из них (например, Франция) своим «твердым и продуманным решением» создают угрозу английскому постреволюционному порядку Вильгельма III. Что касается внешних деспотических держав, индивиды сохраняют свое право исполнять наказание за нарушение закона природы, если только легитимный суверен не применяет эту власть от лица политического организма, используя свою федеративную власть. Последняя – особая власть, применяемая исполнительной властью по отношению к другим правительствам – путем либо заключения договоров, либо ведения войны.
Хотя прерогатива и доверие – основа эффективного правительства, доверие имеет свои пределы. Защита прерогативы направлена на создание конституционного пространства, в котором может применяться политическое суждение, однако Локк столь же четко говорит о том, что есть строгие границы прерогативы и решения по усмотрению, а потому есть и очевидные случаи утраты правительством доверия. Именно в этих контекстах мы можем обратиться к праву на революцию.
Право на революцию – право свергать правительство, которое своими действиями попирает доверие народа, и в то же время право заменять его и формировать новое правительство, а не просто право на индивидуальную или коллективную самооборону и сопротивление. В значительной части его аргументация представляется защитой революции от обвинений в том, что это незаконное восстание против божественно установленного правительства или даже полное уничтожение политического общества. Обсуждение апологии абсолютизма, предложенной Уильямом Баркли, в § 233–235 показывает, что индивиды могут заменить тирана, а не просто «почтительно сопротивляться ему» [Локк, 1988, с. 397–399]. Но также Локк рассматривает и проблему политического благоразумия, а именно то, когда применять такое право и кто должен судить о подходящем моменте для его применения. Проблема политического благоразумия относится также и к расширению исполнительной власти закона природы до международной интервенции против несправедливого или нелегитимного правительства третьей стороны.
Аргумент Локка защищает именно право на революцию, то есть право наказывать и предположительное право вмешиваться; он не утверждает, что у нас есть обязанность делать это в естественном состоянии или в политическом обществе. Кто применяет это право и когда? В § 230 Локк рассматривает возражение против своей теории, утверждающее, что она поощряет «сумасбродную голову или мятущийся дух» искать смены правительства всякий раз, когда они с ним не согласны. Злоупотребление должно приобрести такой размах, чтобы оно было признано общей угрозой и стало причиной народного сопротивления, или же оно не будет считаться достаточным ущербом, чтобы послужить основанием для еще большего ущерба, способного воспоследовать из его устранения. Из этого рассуждения следуют два момента, важных для расширения данного аргумента о революции и уничтожении режима до уровня международного вмешательства. Первый подтверждает, что баланс ущербов играет важную роль в легитимном решении о том, стоит ли наказывать, бунтовать или вмешиваться. Второй связан с тем, кто должен принимать такие решения.
Что касается второго пункта, аргумент, представленный в главе «О распаде системы правления», сложен и именно этим полезен. Когда он применяется к суждениям о том, вмешиваться или нет, Локк выдвигает два тезиса:
И далее:
Первый отрывок указывает на то, что право на революцию должно применяться народом, а второй – на то, что народ состоит из собрания индивидов, каждый из которых обладает способностью к индивидуальному суждению. Локк – редукционист и индивидуалист, поэтому, с его точки зрения, никакое общественное суждение не может существовать отдельно от индивидуальных суждений, его составляющих, а потому и нет иной воли народа, кроме как собрания их индивидуальных воль. Это, конечно, оставляет нерешенными ряд практических вопросов о том, когда собрание индивидуальных суждений становится суждением народа. Очевидный ответ, опирающийся на аргумент из § 95, состоит в том, что собрание должно быть большинством индивидов политического общества, но также важно наличие ясного свидетельства того, что именно политическое общество, а не просто определенное количество недовольных индивидов с «сумасбродной головой и мятущимся духом» (II § 230) [Локк, 1988, с. 395], – вот кто признает наличие нарушения закона природы, а не просто предмета множества индивидуальных жалоб.
Обсуждение права на революцию у Локка тесно связано с международной интервенцией войск коалиции во главе с Вильгельмом Оранским в 1688 г. после свержения Якова II, и это поднимает вопросы о том, законно ли совершать такое вмешательство и у кого есть на него право. Учитывая то, что Локк допускает право на вмешательство, Уорд [Ward, 2010, p. 287] сосредоточивается, например, на упоминании Локком греческих христиан, живущих под владычеством турок (II § 192) [Локк, 1988, с. 364], как примера, объясняющего, когда и где есть возможность для интервенции, кто может применять это право и на каких основаниях. Ответ (опирающийся на § 8 и 11 «Второго трактата») состоит в том, что право в конечном счете принадлежит индивидам: им они обладают в естественном состоянии до создания политических обществ и оно сохраняется у индивидов и в политическом обществе, когда правительство слишком далеко, чтобы гарантировать предупреждение, защиту и наказание от лица граждан.
Хотя политические общества – государства – играют нетривиальную роль в архитектуре международной политики, Локк все равно основывает свою теорию политической власти на власти индивида, подчиненного закону природы. Моральная власть индивида в конечном счете является корнем легитимной политической власти – в самом деле, с точки зрения Локка, не может быть иного рода политической власти, поскольку все остальное является нелегитимным принуждением и насилием. Либерализм Локка в применении к политическому обществу и международной сфере допускает внешнее суждение и критику внутреннего политического строя, опирающуюся на стандарт закона природы. Именно это стало причиной для озабоченности Джона Ролза, указавшего на то, что теория политического общества у Локка характеризуется слишком наивным индивидуализмом, чтобы быть полезной в анализе международной политики [Rawls, 2007]. С точки зрения Локка, только в случае легитимного, правильно упорядоченного политического общества не может быть пространства для внешней критики и цензуры. Причина в том, что правильный порядок означает полное согласие с законом природы, ограничивая применение политической власти защитой гражданских интересов народа. Если справедливой системы легитимных государств или единого всемирного государства не существует, закон природы остается проводить в жизнь индивиду.
Индивидуалистская методология Локка, видимо, не исключает роли государства в третейском применении закона природы. В самом деле, в случае вмешательства Вильгельма Оранского в процесс свержения Якова II мы сталкиваемся с государством, которое совершает интервенцию, чтобы поддержать народ и помочь ему восстановить правильно упорядоченное политическое общество, устранив абсолютистское правительство, ввергнувшее себя в состояние войны с народом. Этот аргумент напоминает аргумент о праве на революцию, согласно которому должно возникнуть очевидное большинство, чья единственная цель – восстать против правительства и воззвать к Небесам. В случае индивидуального вмешательства остается вопрос осуществимости. Индивид, объявляющий войну несправедливому государству или же пытающийся наказать его за нарушение закона природы, каким бы благонамеренным и хорошо вооруженным он ни был, вряд ли одержит победу, в отличие от хорошо организованного политического общества. Однако осуществимость не может быть выше правильности.
Наследие Локка в теории международных отношений
В обычных описаниях теории международной политики Локк представляется противоположностью структурному реализму Гоббса [Doyle, 1997; Wendt, 1999]. Мир Локка не всецело захвачен войной и угрозами безопасности, однако это все равно мир анархии, поскольку в нем отсутствует внешняя общая власть, способная подкреплять международный закон санкциями. Государства преследуют национальные интересы в мире закона, но без общей полицейской силы. Иногда это приводит к конфликтам, однако в этом случае закон природы налагает строгие ограничения на то, что может служить допустимым основанием для войны (jus ad bellum), или то, что допустимо в ведении войны (jus in bello). Точно так же такие интересы могут преследоваться сообща или благодаря мирным и взаимовыгодным соглашениям, в частности в торговле. Либеральные теоретики различаются терминологией, указывающей на крен в сторону либо реализма, либо идеализма и возможности эволюции к глобальному порядку, управляемому едиными правилами. В значительной своей части современная политика может рассматриваться в качестве отражения этого разрыва между пессимистическим и оптимистическим либеральным взглядом на глобальный порядок, регулируемый общими правилами. В отношении международной политики Локка главным образом интересовало распространение торговли. В своей последней важной официальной роли, когда он служил секретарем Совета по торговле и плантациям, он проводил в жизнь меркантилистскую стратегию расширения торговли товарами и, что более спорно, торговли людьми в рамках атлантической работорговли, которой занимались колонисты в Вест-Индии и Северной Америке. Эта сторона политической деятельности Локка привела к тому, что его репутация универсального либерала была оспорена в дискуссиях о колониальном наследии либеральных идей. Независимо от того, действительно ли его фундаментальные моральные и философские идеи подкрепляют рабство, он определенно, будучи чиновником, работал на режим, поддерживавший рабство и занимавшийся торговлей африканцами в Северной Америке. Этот факт может ослабить аргумент, говорящий о том, что локковский либерализм закона природы можно сблизить с идеализмом, в отличие от Гоббса, который ближе к реализму. Однако простое отождествление Локка с идеализмом, а не реализмом упускает из виду один важный элемент его теории государства и его взгляда на международную политику.
Идея естественного состояния как состояния войны у Гоббса считается простой парадигмой реалистического взгляда на государства в международной системе, сталкивающиеся друг с другом при отсутствии глобального суверена, устанавливающего общий порядок. Предполагается, что позиция Локка отличается, поскольку, с его точки зрения, дополитическое состояние является правовым и моральным миром, где индивиды взаимодействуют друг с другом, создавая легитимные политические сообщества, чтобы обеспечить пользование своими правами и свободами. Из этого вытекает формальное следствие: космополитический порядок Локка – это порядок множества так называемых национальных государств, гарантирующих индивидуальные права в своих ограниченных юрисдикциях и на своих территориях, и часто говорят, что Локк дополнил идеей территориальности Гоббсову абстрактную концепцию суверенитета. Однако в теории Локка присутствует также историко-социологическая составляющая, которой признается то, что государство как легитимное политическое общество не совпадает с естественным сообществом. Естественные сообщества, применяющие принудительную и абсолютную власть, – не то же самое, что государства, и чаще всего они предшествуют развитию легитимных государств. Такие естественные власти и общества могут обладать разными формами принудительного правления, заставляющего людей им подчиняться, однако в этом отношении они не являются легитимными политическими обществами. Следствие бескомпромиссной концепции легитимности Локка состоит в очевидной передаче власти от управляемого правителю. Это означало, что многие образования Европы во времена Локка были на самом деле не легитимными государствами, но просто собраниями народов, принужденных к повиновению, или же абсолютистскими державами, представляющими угрозу для любого легитимно образованного государства. Следовательно, Европа во времена Локка не была миром равных государств с одним законом, но без общей власти, способной налагать санкции за его неисполнение. На самом деле она представлялась формой естественного состояния, в котором существовало множество сопредельных принуждающих держав. Некоторые из них были сосредоточены на внутренних вопросах, а потому не составляли угрозы локковскому государству. Они не обладали «продуманным и твердым решением» посягать на новый режим Вильгельма III, который, с точки зрения Локка, приближался к его идеалу, тогда как другие державы в силу своей близости (например, Франция) действительно создавали угрозу войны. Прямое следствие из политической практики Локка состояло в поддержке им войны как способа сдержать опасную силу Франции на Европейском континенте и создать ей конкуренцию в колониях, что позволило бы организовать торговлю, выгодную для английских купцов. Локк видел в торговле способ распространения рукотворных материальных благ по всему земному шару, что позволило бы сделать доступными в Англии те товары, которые по климатическим и географическим причинам не могли так производиться. Однако важно помнить, что он сам был, по существу, меркантилистом и видел в торговле конкуренцию за богатство с нулевой суммой.
Важнее то, что на уровне теории международных отношений Локк считал государственность достижением, а не естественным фактом международной сферы. Если Гоббсову схему можно приложить к множеству конкурирующих в мире сил, что даст нам государственную систему, то, с точки зрения Локка, мир представляет собой смешанную систему государств и других образований, не являющихся государствами и не имеющих равного нормативного или юридического статуса. Отсутствие такого статуса говорит не просто об исторической недоразвитости, как позже стали утверждать некоторые либералы, например Джон Стюарт Милль, писавший, что варварские страны (например, индийские княжества, находящиеся под покровительством Британии) могут со временем развиться в государства. С точки зрения Локка, их дефект является моральным, а не эволюционным. Нелегитимные державы могут стать легитимными, но пока они этого не сделали, они не дотягивают до объективного морального порядка правильно образованных политических обществ или государств, а потому они открыты для моральной критики. Поскольку они в формальном смысле нарушают закон природы, занимаясь нелегитимным принуждением, они подпадают под действие естественного права наказывать за нарушение закона природы, выводимого из его исполнительной власти. Эта индивидуальная власть является основанием политического права, и при ее передаче (в процессе заключения договора об установлении гражданской власти) общему судье она предоставляется от имени подданных правительству, за исключением случаев, когда при чрезвычайной ситуации власть оказывается слишком далека или же когда против нелегитимного правления применяется право на революцию.
Легитимное политическое общество имеет право применять эту власть от лица своего народа и в соответствии с федеративной властью следовать благоразумию в решении, когда объявлять войну с целью наказания за нарушение закона. Следствием этого условия является то, что правильно упорядоченные государства в неидеальном мире нелегитимных держав могут воздержаться от действия, поскольку ни у одного государства нет обязанности обеспечивать искоренение всех нелегитимных принудительных правительств. Однако это представление о международном политическом благоразумии оказывает ровно то же воздействие, что и реализм в международных отношениях. У правильно упорядоченных государств есть причина и даже обязанность действовать, выступая против нелегитимных режимов, что составляет точную параллель с гоббсианскими государствами, у которых есть причина объявлять войну, чтобы гарантировать свою выгоду или устранить врага, когда они на это способны. В схеме Локка такой моралистический международный порядок открывает возможность войны и конфликта, необходимых для ускорения прогресса легитимных политических сообществ и искоренения нелегитимных держав, неизменно нарушающих права индивидов. В теории Локка определенно отсутствует один специфический элемент, а именно международная теория терпимости, и его отсутствие сближает его теорию государственной системы, подчиненной закону природы, с реализмом. Не существует обязанности признавать статус режимов и держав, которые с точки зрения теории Локка нелегитимны, возможно лишь благоразумное суждение о том, когда и в каких обстоятельствах применять, если применять, право на войну и исполнительную власть закона природы.
Значение теории Локка для международной политики было заслонено общей тенденцией рассматривать его вклад в контексте скорее торговли и экономической интеграции, а также в силу того, что его последователи (такие, как Руссо и Кант) в основном занимались вечным миром. Однако концепция Локка осталась вкладом в либеральную традицию, определив то, что можно назвать воинствующим идеализмом. Конфликт ради мира и завершения войны, ради уничтожения всевозможных видов зла известен со времен по меньшей мере крестовых походов. Недавно он проявился в военном идеализме, связанном с войной с терроризмом и сменой режимов в начале нового тысячелетия. Конец холодной войны и превращение США в бесспорного международного гегемона заставили многих неоконсервативных мыслителей, сочетавших воинственную веру в прогресс с преданностью либеральной демократии, увидеть возможность ускорить поступь истории, свергнув нелиберальные недемократические режимы путем военных интервенций. Их базовая аргументация была моральной, поскольку основывалась на превосходстве демократии как режима, связанного с историческим прогрессом и развитием, – такое искаженное отражение получило учение Фукуямы о конце истории как триумфе либеральной демократии над остальными режимами [Фукуяма, 2007]. Поскольку либеральная демократия представлялась единственным благим режимом, все остальные по определению были дурными, а потому стали потенциальными врагами, с которыми нужно бороться. Такое учение не оставляло пространства для нейтралитета.
Логика локковской теории государства оставила двусмысленное и конфликтное наследие, которое считается полюсом, противоположным реализму в стиле Гоббса. Указанная склонность либерализма и либерального интернационализма открывать в себе воинственную веру или христианский милленаризм стала особенно тревожной для таких христианских реалистов середины XX в., как Рейнгольд Нибур, которые, хотя они и не были против войны, были обеспокоены мыслью о применении войны в качестве средства искупления человечества. В своих работах о религии и терпимости Локк пытается избежать полномасштабной манихейской борьбы сил добра (протестантизма) и зла (папы и католицизма). Того же результата хотел добиться и Гоббс, когда подчинил религию власти суверена. Однако призрак политического католицизма, особенно в облике французского политического абсолютизма, оставался для Локка угрозой, требующей вмешательства и сдерживания. Поставленный Локком вопрос нашел отзвук в том, как многие воинствующие либеральные интернационалисты относились к угрозе коммунизма во время холодной войны, видя ее прежде всего не в самом учении, а в его воплощении в экспансионистском абсолютизме СССР.
Если говорить о наследии Локка в стандартной теории международных отношений, международную сферу надо по-прежнему считать областью государственной деятельности, хотя государства – агенты индивидуальных прав и интересов. Сравнительно недавно в теории международной политики был совершен поворот к фундаментальному моральному индивидуализму Локка – в рамках космополитического поворота, стремящегося освободиться от государства как морального агента. Особенно хорошо эта линия выражена в работах таких космополитических теоретиков справедливой войны, как Сесиль Фабр. В ряде выдающихся трудов Фабр попыталась обосновать теорию справедливой войны индивидуалистическими принципами: «Я стремлюсь сформулировать и обосновать этическую концепцию войны… в качестве отправного пункта принимая политическую мораль, в которой основную роль играет индивид, а не национальное государство» [Fabre, 2012, p. 2]. Она называет свою теорию космополитической, ее сходства с теорией Локка весьма заметны, если не считать того, что обоснование ее индивидуалистской посылки не имеет теистической подоплеки, в отличие от Локка.