Второй пункт приведенной выше цитаты состоит в том, что речь идет о договоре или соглашении. Индивиды соглашаются передать свои естественные права и договариваются об этом, используя указанную формулу, так что соглашение оказывается легитимной передачей таких прав; права эти отнюдь не просто отнимаются или узурпируются. Это ключевой пункт юридического установления суверенитета: он заключается в легитимной передаче прав. Исследователи Гоббса представляют его в качестве одного из первых великих теоретиков общественного договора, однако важно также отметить, что такое соглашение или договор имеет довольно специфический характер. Это не договор о взаимной выгоде между сувереном и подданным, когда бы подданный соглашался отказаться от своего субъективного права в обмен на безопасность и мир. Гоббс считает, что такой мир и безопасность являются результатом «исходного соглашения», однако они не конкретизируются в реальном договоре. Подданные действительно ожидают выгоды, но отчуждением (или необратимой передачей) права подданного суверену на последнего не возлагается никакой обязанности. Суверен как лицо – третья сторона, которой выгодно соглашение, но не прямой участник такого соглашения. Суверен получает выгоду от каждого из нас, поскольку мы отчуждаем в его пользу свои права подданных, тогда как соглашение заключается между нами и оно требует, чтобы наши права были отчуждены, если все остальные одновременно сделают то же самое. Суверен ни о чем не договаривается со своими подданными и не просит их согласия. Соглашение, по которому суверен получает свои права, – то, что часто называют договором об отчуждении. Под этим имеется в виду, что это однократное и безусловное соглашение об отказе от полномочий, которое, как только оно заключено, уже не может быть расторгнуто законным образом. Причина в том, что, когда юридическое лицо суверена создано, оно становится формальным арбитром своих собственных прав, полномочий и юрисдикции. И тогда, по определению, не может быть права или власти более высокой, чем власть суверена.
Наконец, Гоббс указывает на ограничение полномочий, полученных отчуждением права подданных. Мотивом вступления в соглашение, которым учреждается суверен, является желание выйти из «войны всех против всех» в естественном состоянии и обменять незащищенную свободу на безопасность и мир. Однако мы не можем взять на себя обязанность уничтожать самих себя или подвергаться смерти: такая невозможность остается частью естественного закона. Этим полномочия суверена не ограничиваются, поскольку за ним сохраняется юридическое право устанавливать и приводить в исполнение наказания, в том числе и смертную казнь, для обеспечения гражданского порядка. Однако такое легитимное право суверенитета не создает обратной обязанности индивида принимать смерть на виселице или же (в другом случае) добровольно идти на смерть в бою. Причина в том, что суверенное право требовать повиновения в конечном счете зависит от нашего более весомого права избегать смерти.
Таким образом, Гоббс стремится представить юридическую концепцию суверенной политической власти, но не причинно-следственную теорию, которая бы объясняла то, как определенное суверенное государство возникло вследствие единогласного договора или соглашения об отчуждении. Из этого не следует, что он не интересовался происхождением политического общества, поскольку он пытается показать, что его юридическая концепция суверенитета согласуется с причинно-следственной теорией, когда излагает свою вторую трактовку суверенитета – суверенитета, полученного приобретением или завоеванием.
Первоначальное происхождение первых политических обществ не является основным вопросом Гоббса, поскольку следы такого происхождения трудно найти в исторических хрониках. Определенно то, что акты учреждения политических обществ действительно бывали, и точно так же он признает, что есть места, где естественное состояние сохранялось и в его время, например на неколонизированных территориях Северной и Южной Америки. Реальная проблема, рассматриваемая им, – это обычный способ возникновения большинства действительно существующих политических обществ, основанных на силе и завоевании. Согласуются ли такие случаи со справедливой передачей права, а потому и с созданием суверенных властей, которые могут, в свою очередь, требовать повиновения и легитимно править? Рассматривая этот вопрос, Гоббс утверждает, что индивиды, которые просто родились в качестве подданных суверенного правления, уже согласились с отчуждением их права подданных этому наличному суверену, а потому должны повиноваться ему. Для понимания этого аргумента нам следует обратиться к трактовке у Гоббса свободы (глава XXI).
Стандартный аргумент против завоевания как способа законной передачи права состоит в том, что оно предполагает принуждение, а потому есть отрицание свободы. Если человека принуждают к действию, тогда таковое несвободно, а потому вынужденная передача права не является законным актом. Гоббс оспаривает этот взгляд, утверждая, что тот покоится на ошибочном понимании понятия свободы. Он предлагает сугубо негативную теорию свободы, согласно которой свобода описывается как отсутствие препятствий для действия: «Свобода означает отсутствие сопротивления (под сопротивлением я разумею внешнее препятствие для движения)», и далее он приводит примеры живых существ, которые «заперты или сдерживаются стенами или цепями» [Гоббс, 1991, с. 163]. В отсутствие подобных препятствий человек свободен делать все, что он пожелает. Поскольку свобода – это свойство объектов, находящихся в движении, препятствия всегда являются физическими ограничениями действия. Соответственно, отсутствие воли или психологическое ощущение страха, вызываемого возможными последствиями действия, не являются, с точки зрения Гоббса, ограничением нашей человеческой свободы:
Из этого отрывка следует важный вывод: передача права, основанная на моем страхе последствий от невступления в договор, – еще один пример свободного действия, а потому и легитимный акт передачи прав. В обстоятельствах, требующих «согласиться под острием меча», Гоббс вполне готов считать такое согласие юридически действительной передачей прав. В таких обстоятельствах у нас все еще есть возможность отказаться от согласия, а потому наше действие свободно. А значит, если бандит на большой дороге может сказать: «Кошелек или жизнь» и потребовать свободной передачи собственности, завоеватель может легитимно потребовать права суверенного владения народом, предлагая ему выбор между установлением порядка и смертью. Конечно, Гоббс признает также, что в государстве свободная передача собственности грабителю в обмен на жизнь не является законной, поскольку суверен уже установил законы, регулирующие передачу собственности. Важный момент в аргументации Гоббса заключается в параллели между актом учреждения и передачей права на основе приобретения или завоевания: оба составляют свободные договоренности, поскольку они не являются результатом препятствования или сопротивления действию. Конечно, если кто-то соглашается на подчинение под острием меча, будучи привязанным к креслу, такое согласие не составляет свободной передачи права, поскольку возможность уклониться от обязательства в этом случае отсутствует. Важна именно способность действовать, независимо от издержек выбора или негативных следствий попыток избежать выбора.
Параллель между исходным договором об отчуждении и согласием с силой завоевателя довершается аргументом о том, что намерение не обязательно должно выражаться словами договора. Цели подчинения завоевателю, а именно мира и порядка, достаточно, чтобы доказать намерение передачи права, поскольку у нас у всех есть высший мотив – избежать насильственной смерти и сохранить самих себя. Связывая подчинение господствующей силе с передачей права суверену, Гоббс ответил на вызов, брошенный созданной в его время республикой Кромвеля. Династия Стюартов, проиграв в гражданской войне, более не могла требовать повиновения, а потому и гарантировать мира и безопасности, тогда как армия Кромвеля была на это способна. То есть его силы стали не просто сувереном de facto в отсутствие Стюартов, но и правомочным сувереном de jure, подчиняться которому каждый не только обязан, но и заинтересован. С точки зрения Гоббса, признание республики представлялось актом не только личной осторожности того, кто желал вернуться в Англию и жить спокойной жизнью; оно же было личной обязанностью того, кто находится в юрисдикции республики.
Создание суверена за счет либо установления, либо приобретения создает политическое общество, которое Гоббс в следующем известном пассаже называет Левиафаном:
Абсолютизм и христианское государство
Хотя политическая власть или власть суверена – ключевой элемент возникновения идеи современного государства, Гоббс не приводит подробного обсуждения отношений между конституционными властями, нет у него и наброска тех ключевых элементов (например, бюрократии), которые играют важную роль в работах Монтескьё, Гегеля и Дж. С. Милля. Однако в трактовке суверенитета, представленной в части II «Левиафана», а также в части III «О христианском государстве» и части IV «О царстве тьмы», Гоббс задает параметры для более поздних теорий государства, как и для всей системы или общества государств, образующего вестфальскую модель международных отношений.
Основной тезис концепции суверенитета у Гоббса заключается в том, что суверенитет должен быть абсолютным. Важно отметить, что это не обязательно защита монархического абсолютизма, особенно если учесть, что «Левиафан» был опубликован Гоббсом в поддержку новой республики Кромвеля. Но в то же время он, безусловно, утверждает, что суверенная власть едина, полна, неделима, неотчуждаема и окончательна. Соответственно, Гоббс не может допустить конституционного разделения властей или права апелляции против окончательного решения политической власти, поскольку такая апелляция просто указывала бы на то, где находится истинная суверенная власть. Точно так же суверен не может отчуждать или делегировать полномочия внешней власти. Таким образом, Гоббс исключает идею общего управления или совместной юрисдикции, осуществляемой вместе с какой-то внешней державой, например путем уступки папе права назначать людей на церковные должности или освобождения духовенства от гражданского судопроизводства – таковы две ключевые проблемы английской революции в управлении, проведенной Томасом Кромвелем при Генрихе VIII. Только суверен может назначать церковных иерархов, политических или судебных чиновников, а также награждать подданных наградами и определенным статусом.
С точки зрения более поздних конституционных теоретиков либеральной направленности, теория Гоббса проблематична в том, что она наделяет суверена исключительной и окончательной (тотальной) властью над подданным и его правами. Суверен принимает судебное решение о всех спорах о правах и претензиях, определяя наказания, применяя их и распределяя компенсации в тяжбах. Соответственно, подданные никогда не могут осудить суверена и признать, что он действует несправедливо, также они не могут его наказывать, поскольку он априори единственный, кто определяет содержание справедливости. Поэтому суверен, по определению, не может причинить ущерб своим подданным. Осуждение суверена требовало бы обратиться к частному стандарту за пределами права, а потому стало бы несправедливым актом подданного. Кажется, что эта позиция наделяет суверена экстраординарными полномочиями, что заставило многих утверждать, что Гоббс попросту дает прикрытие тирану и угнетению. Гоббс разбирает этот вопрос, утверждая, что упреки в тирании являются не более чем суждениями о суверенной власти, которую подданный не любит или считает неудобной. Однако его основная идея представляет собой всего лишь логическое заключение о природе самой суверенной власти, а не суждение о личном характере того или иного суверенного правителя или же опирающееся на благоразумие суждение о том, как должна использоваться суверенная власть. Чтобы быть сувереном, политическая власть должна быть окончательной, единой и бесспорной, и именно поэтому она считается абсолютной, ведь она не может подчиняться более высокой власти или закону, каковой и был бы в противном случае сувереном.
Это, впрочем, не дает тому или иному правителю карт-бланш, который бы позволял ему действовать как заблагорассудится. Весь смысл суверенитета заключается в обеспечении безопасности, то есть в уклонении от войны и конфликта, и Гоббс дает четко понять, что правитель должен проявлять благоразумие как в применении своих полномочий, чтобы не скатиться обратно в гражданскую войну, так и в применении своих прав на войну на международной арене (что с его стороны является замаскированной критикой Стюартов). И опять же, хотя это право на войну является неотчуждаемым правом суверенитета, безрассудное ведение войны, особенно когда перспективы успеха не определены, ставит подданных в обстоятельства, в которых от них требуется действовать против естественного закона и их собственного самосохранения. То есть успешный суверен должен понимать требования благоразумной политики, хотя он и обладает правом окончательного решения в вопросах обеспечения мира и безопасности своих подданных. Право что-то делать и мудрое или благоразумное действие – не одно и то же, и блага гражданского мира непосредственно зависят от того, будет ли смешивать одно с другим суверен.
В историческом плане у Церкви были альтернативные притязания на власть, независимую от власти суверена, поэтому аргумент Гоббса получает значительное развитие в частях III и IV «Левиафана», в которых разбираются следствия его теории в области религии. Зачастую эти важные части текста «Левиафана» толкуются современными исследователями как всего лишь историческое применение фундаментальной логики начал и природы суверенитета, изложенной в частях I и II. Однако подробное обсуждение церковной власти у Гоббса и ее подчинения гражданскому суверену является основной частью аргументации Гоббса и в то же время фундаментальной иллюстрацией учения cuius regio, eius religio («чья власть, того и вера»), выведенного из Аугсбургского мирного договора (1555 г.), каковое учение стало основой для Вестфальского мира 1648 г. Стилистика обсуждения в частях III и IV «Левиафана» также является важной иллюстрацией приоритета его новой гражданской науки, получающей независимость от политической теологии. Некоторые комментаторы подчеркивают, что Гоббс излагает свои аргументы в категориях именно политической теологии (хотя есть и исключения, см., например: [Lloyd, 1992]). Но в то же время большинство исследователей восхваляют его как одного из первых подлинно современных философов политики, то есть как того, кто решительно подчиняет все притязания откровения требованиям разума.
Не стоит поспешно сбрасывать со счетов значение политической теологии Гоббса для его главной мысли. Он определенно намеревался ответить своей книгой тем (в частности, кардиналу Роберту Беллармину), кто использовал Писание и политико-теологическую аргументацию для защиты притязаний папы на гражданскую и имперскую власть. Беллармин (1542–1621) был одним из наиболее важных защитников католической политической теологии в период после католической Контрреформации и Тридентского собора, и Гоббс сам встречался с ним в Риме в 1614 г. [Martinich, 1992, p. 34]. С точки зрения Гоббса, утверждение приоритета разума перед откровением и Писанием было бы нелогичным аргументом, который не смог бы убедить его оппонентов-современников. А потому ему было важно показать, что аргументация из первых двух книг «Левиафана» полностью согласуется с Писанием. Кроме того, он пытался представить наилучшее объяснение данного в Ветхом Завете описания Царства Божьего как ограниченного периода суверенной власти над еврейским народом, которым Моисей правил от имени Бога до времен Самуила, когда еврейский народ отказался от священнического правления и заменил его гражданским царством. Точно так же и в Новом Завете Гоббс подчеркивает проповедь Иисуса Христа о грядущем Царстве, указывая на то, что это не историческое предсказание о некоем временном царстве или государстве, но нечто совершенно иное, а потому область политики им безусловно передается гражданским суверенам, которые играют свою собственную роль в божественном провидении.
Одно важное следствие этих аргументов состоит в том, что природа церковной власти не вытекает прямо из Бога и не опосредуется властью того же папы, который, с точки зрения Гоббса, попросту еще один европейский гражданский суверен. Она является гражданской конструкцией, необходимой для управления религиозными делами в политическом сообществе, а потому полностью подчиняется решению суверена. В части IV Гоббс подкрепляет это подчинение церковной власти гражданской, дополняя аргументы из Писания научными объяснениями происхождения идей о духах и тем, как эти причуды воображения используются для маскировки незаконной политической власти. Тем, кто использует положения Писания и религии в качестве основы для критики политической власти, Гоббс доказывает, что единственное, что необходимо для спасения, – это вера в положение «Иисус Христос – спаситель». Утверждение этой веры независимо от суверена, требующего определенной формы религиозного культа или его, наоборот, запрещающего. Такие минимальные требования спасения, если их правильно понять, не могут подрываться сувереном, а потому не может быть законного религиозного основания для отвержения каких-либо притязаний суверена.
Революционное значение осуществленного Гоббсом синтеза гражданской науки и политической теологии в современном мире, вероятно, несколько стерлось, поскольку откровению в нем уже не уделяется прежнего внимания, по крайней мере на Западе. Однако эта трансформация обосновывает притязание постепенно складывающегося суверенного государства на окончательное право определять объем и требования религии в его собственной юрисдикции и на собственной территории. Гоббс превращает компромиссный modus vivendi XVI в., то есть периода религиозных войн, в принципиальные утверждения о легитимном распространении сферы политической власти на религиозные требования. Тем самым он подрывает притязание христианства на создание транснационального имперского порядка, оставляющего пространство для отдельных локусов подчиненного правления. В то же время он устраняет сложную систему интеграции двух «градов», то есть августиновскую модель политики как промежуточного секулярного порядка, ожидающего окончательной расплаты в день Страшного суда. С Гоббса начинается представление о современном государстве, а вместе с ним и представление о системе современных государств, составляющей ядро международных отношений.
Традиция Гоббса в международных отношениях
Хотя концепция единого суверенного государства у Гоббса составляет один из основных элементов современной теории международных отношений, сам он не дает подробного анализа международных отношений, считая их всего лишь внешними отношениями государств. Однако в некоторых его высказываниях предугадывается направление соответствующей теории международной политики. В академическом обсуждении международных идей Гоббса его краткие замечания рассматриваются в качестве противоречий, выявляемых, когда его теория применяется в современной теории международных отношений. Я вернусь к этому моменту в последнем разделе, но сначала хочу рассмотреть, в каком отношении аргументы Гоббса стали основой для особого подхода к международным отношениям.
То, в какой мере обычная рецепция Гоббса в конечном счете отвечает тонкостям его аргументации, – вопрос второстепенный, если только мыслители, формулирующие эту гоббсианскую традицию, не предлагают всего лишь историческое изложение аргумента Гоббса, чего они обычно как раз не делают. Только в истории идей, понимаемой в узком смысле, аутентичность таких интерпретаций может быть самодостаточным вопросом. Однако логика теории Гоббса легко подхватывается другими авторами, так что его рецепция особенно важна, и возникает вопрос, законно ли вообще утверждать, что Гоббс не обладает окончательным правом над выводами из своей собственной теории. Ближе всего Гоббс подходит к прямому следствию своей теории естественного состояния, которое бы касалось природы международных отношений, в следующей известной цитате:
В этом отрывке подчеркивается наиболее важный вывод, который можно сделать из «Левиафана», а именно то, что естественное состояние описывается как состояние анархии. Понятие анархии стало важнейшей составляющей и в то же время вопросом для понимания внешних отношений государств. Под анархией понимается представление о мире без иерархической или вертикальной власти, то есть без власти или источника власти, который стоял бы в международной сфере выше отдельных ее единиц. Ни Бог, ни естественный закон, ни имперская структура – никто не обладает правом или властью навязывать свою волю этим единицам, то есть государствам. Для исследователей реалистического направления это нормативное и в то же время дескриптивное утверждение, тогда как некоторые либеральные теоретики считают, что такое утверждение должно оцениваться эмпирически, однако оно не является нормативным. Фактическое утверждение состоит в том, что такой власти нет. Нормативное – в том, что такой власти нет и не должно быть (позиция реалистов), или, наоборот, в том, что ее нет, но она может и должна быть (позиция либералов), а потому мы обязаны к ней стремиться. Хотя Гоббс в некоторых пунктах позволяет считать себя сторонником обеих позиций, первым делом он был привержен реалистической традиции, что, в частности, определяется природой международной анархии, описанной как образец структурного реализма [Doyle, 1997]. В концепции Дойла структурный реализм сопоставляется со сложным реализмом Фукидида и фундаменталистским реализмом Макиавелли, поскольку он не зависит от концепции индивидуальной мотивации или некоего дефекта человеческой психологии. В действительности он зависит исключительно от обстоятельств или «структуры» взаимодействия, в каковой индивида может заменить единое государство.
Международная анархия следует, по словам реалистов, модели Гоббса. Поскольку, что бы ни мотивировало национальные интересы государства, обстоятельства конкуренции и отсутствия координирующей власти создают устойчивое условие потенциального конфликта, а потому состояние анархии становится состоянием войны. В одном определенно (и целенаправленно) гоббсианском отрывке Уолц развивает эту мысль следующим образом:
Уолц – прекрасный пример современной гоббсианской традиции, поскольку его теория основана на модели международного взаимодействия, а не на выводах из опыта или какой-либо исторической концепции. Для его версии науки о международных отношениях важна прежде всего сама логика модели естественного состояния, независимо от того, реальна она или нет. Уолц – не гоббсианец в смысле следования деталям реального учения Гоббса, так что историчность его интерпретации не имеет значения для объяснения международных отношений.
Международная анархия – отсутствие постоянной (а не временной и преходящей) иерархической власти среди государств, но это не единственная составляющая аргумента Гоббса, как он понимается в современной реалистической теории международных отношений. Не менее важно и проявление в международных делах того, что Гоббс называет «недоверием», то есть не только страха, но и отсутствия доверия или подозрения, заставляющего ударить первым. Этот момент более всего заметен в трактовке «дилеммы безопасности» у Херца [Herz, 1951], в наиболее сильной версии выраженной в скептическом реализме Джона Миршаймера. Речь о том, что в условиях международной анархии поиск безопасности тем или иным государством требует таких действий, как создание военного преимущества. Это, в свою очередь, создает риски для соседних государств, а потому ведет к реакциям, которые разрушают, а не укрепляют безопасность, создавая порочный круг. Именно этот аргумент, по словам Гоббса, заставляет индивидов выйти из естественного состояния и перейти к суверенитету, хотя сама эта возможность в массовых условиях была оспорена в современной теории игр Джин Хамптон [Hampton, 1988]. Обычный аргумент против ожидания того, что государства будут сотрудничать друг с другом, чтобы укрепить свою коллективную безопасность, состоит в том, что среди государств редко встречается действительное равенство в силе, в отличие от индивидов в естественном состоянии. С точки зрения таких скептиков, как Миршаймер, стимулы к сотрудничеству ослабляются в соответствии с логикой Гоббса, так что любой эмпирический порядок, который мог бы возникнуть в рамках международной анархии, всегда остается преходящим и уязвимым для новых вызовов безопасности. В частности, никакой баланс сил не может считаться достаточным для долговременного сдерживания угрозы конфликта. С другой стороны, Уолц рассматривает теорию баланса сил в качестве главного ответа на международную анархию, особенно в контексте холодной войны, о котором он как раз и писал, имея в виду баланс двух полюсов (или военных блоков), то есть США и НАТО против СССР и восточного блока [Waltz, 1979].
Самое впечатляющее разногласие в гоббсианской традиции международных отношений связано с тем, как эта теория должна сопрягаться с реальной международной политикой. В качестве примера можно привести контраст между теорией системы государств, отстаиваемой Уолцем и строгими реалистами, и моделью общества государств, которую защищают Хедли Булл и Английская школа [Vincent, 1981]. С точки зрения Уолца, теория международной политики требует модели, из которой можно вывести законоподобные обобщения, причем теории содержат нефактуальные посылки, которые должны предшествовать опыту. С точки зрения такого подхода гоббсианская теория международной политики – это система, построенная на взаимодействии устойчивых единиц (таких, как государства), стремящихся прийти к балансу сил или порядку. Уолц утверждает, что такое упрощение опыта позволяет схватывать то, что действительно важно в логике международной политики. Но теория Гоббса не пытается осмыслить или объяснить многие формы отношений, способных существовать в анархической системе государств. Тогда как с точки зрения теоретиков «общества государств», таких как Булл, международная анархия не означает того, что в ней нет норм, действующих в международном порядке. Единственное требование – не должно быть иерархической власти с надгосударственными полномочиями, навязывающей нормы государствам и возлагающей на них обязанности [Bull, 2002, p. 44–47]. В отличие от Уолца, Булл интересуется тем, в какой мере «анархия» является эмпирически точным или реалистическим описанием международной политики. В этом контексте Булл отвергает важные элементы Гоббсова естественного состояния, особенно его утверждения о том, что «в таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, а потому нет земледелия, судоходства, морской торговли» [Гоббс, 1991, с. 96]. Хотя международного порядка и не существует, всегда есть международная торговля и следующие из нее нормы, которые государства и народы должны в целом соблюдать, иначе никакой торговли не будет. В этом смысле у нас есть не просто система государств, но и общество государств, хотя международная анархия в нем и сохраняется, поэтому Булл говорит о международных отношениях как анархическом обществе. С точки зрения Булла и его последователей, адекватная теория должна не только обладать объяснительной силой, но и соответствовать миру на описательном уровне.
Почему «Левиафан» невозможен на международном уровне
Гоббсианская традиция международных отношений, основное внимание уделяющая международной анархии как системе либо обществу государств, оставляет нерешенными два вопроса теории Гоббса – вопросы о том, почему решение в духе «Левиафана» невыполнимо в международных отношениях. А именно: почему аргумент о естественном состоянии не является по своему объему глобальным? И почему логика выведения суверена не работает среди государств и не приводит к образованию глобального государства?
Теоретики системы и общества государств разделяют общую посылку, утверждающую существование не одного государства, а многих, что, собственно, и является наследием теории Гоббса. Но в его теории остается важный вопрос: учитывая логику его аргументации, почему вообще возникает вопрос об отношении между государствами? Действительно, почему нет единого глобального государства? Аргументация Гоббса начинает с индивидов в естественном состоянии без естественного порядка или власти, и, хотя он может утверждать, что такое состояние встречается и в его время, например среди американских племен, логичный вопрос – почему вообще возникают отдельные государства, то есть почему естественное состояние не действует во всем мире, что позволило бы его логике перевести нас от него к глобальному государству за один ход? Собственно, именно этот вопрос ставит Иммануил Кант, переосмысляя логику Гоббсовой концепции суверенитета. Мюррей Форсайт также ставит его в своем важном эссе [Forsyth, 1979]. Он пытается ответить на него, сосредоточиваясь на изменениях в теоретизации естественного состояния, произошедших при переходе Гоббса от «Элементов права» к работам «О гражданине» и «Левиафан».
Ясно то, что в аргументе самого «Левиафана», как он представлен в главе XIII, нет ничего, что бы ограничивало его применимость, а потому значит ли это, что такое глобальное государство возможно? Этот вопрос важен для современных теоретиков космополитизма, изучающих проблемы глобализации. Гоббс, безусловно, много раз указывает на ограниченный характер политических сообществ. Он закрепляет различие между внутренним и внешним в современной международной политике, включая защиту от внешней угрозы в число условий для подчинения людей суверену. Наряду с аргументом в пользу суверенитета, основанном на приобретении, с его упором на завоевание иностранными державами, это указывает на признание Гоббсом того, что формирование государств происходит в ситуации стремящихся к утверждению, но не тотальных политических сообществ. При этом следует отметить, что все отсылки к реальному миру международной политики являются произвольными и не представляются логическими следствиями его аргументации.
Интересно то, что, с точки зрения современных читателей, единственная часть аргументации Гоббса, в которой можно увидеть необходимость отсылки к плюрализму политических государств или народов (если использовать библейский язык), состоит в политической теологии, изложенной в части III. В ней представляется библейский порядок множества наций, одной из которых является Царство Израиля, а потому, как следствие, и новый порядок, возникающий после воскрешения Христа, то есть еще один мир отдельных наций, которые все, однако, подчиняются новому мандату христианства. Отвечая на проблему Царства Иисуса Христа, Гоббс специально подчеркивает его экстраполитическую природу, но оставляет множественность политических сообществ или наций нетронутой. Таково основание для его отвержения папских или имперских притязаний на власть, а также стремлений пуритан превратить государство в Церковь или конфессиональное политическое сообщество. Чтобы аргументация Гоббса могла быть убедительной для христианского воображения его читателей, ему нужно было признать множественность наций, а потому и отвергнуть представление о мировом государстве или империи.