Несмотря на свои эмпирические научные интересы, сам Гоббс не был экспериментатором. Он соединил экспериментальный подход Бэкона и Галилея с рационализмом Декарта. Гоббс отдавал предпочтение модели дедуктивизма, выведенной из геометрии Евклида, на которую опиралась постепенно формирующаяся физика (в версии Галилея, хотя он основывался на своих собственных наблюдениях). Однако аксиомы этой дедуктивистской методологии были укоренены в опыте; таким образом, Гоббс соединил эмпиризм Бэкона с рационализмом Декарта, чтобы создать свою собственную новую науку. Как и Декарт, Гоббс стремился достичь достоверности благодаря логической дедукции, а не наивному индуктивизму. В целом этот подход опирался на материалистическую метафизику, основывающуюся на представлении Галилея о том, что мир состоит из движущейся материи. Данная идея о центральной роли движения была подкреплена открытием Уильямом Гарвеем системы кровообращения.
Основываясь на трех этих источниках (материалистической метафизике, эмпиризме и дедуктивном выводе), Гоббс представляет подход, известный в качестве аналитико-синтетического метода. Сложные феномены объясняются взаимодействием более простых элементов. Задача научного объяснения решается за счет разложения сложных феноменов на их простейшие базовые составляющие, которые затем логически комбинируются в серии дедуктивных выводов. Важно помнить о том, что в данном случае утверждение Гоббса имеет методологический характер (о том, как понимать феномены), а не онтологический (о том, что существует). Ключевые элементы суть упрощения и аксиоматизации, на основе которых можно сделать определенные выводы. Затем теория проверяется опытом. Однако, как подчеркивали современные теоретики позитивизма, сама теория не выводится из опыта, она конструируется [Waltz, 1979, p. 1–17]. В своей наиболее полной форме подход Гоббса должен был свести все сложные феномены мира к взаимодействию базовых элементов движущейся материи. Эта модель по понятным причинам привлекла современных политологов натуралистического направления, которым нравится то, что метод и содержание политической науки связываются с передовыми естественными науками, такими как физика и химия. В то же время практику Гоббса лучше описать как выведение следствий из эмпирически наблюдаемых аксиом (что является редукционистским подходом), но при этом обычно он выводит политическую или гражданскую науку из психологии, а не из физики [Malcolm, 2002]. Несмотря на успех его гражданской или политической науки, экскурсы Гоббса в область естественных наук были одновременно более спорными и менее успешными. Он написал трактат по оптике, однако его исследования геометрического метода привели к долгому, злобному и бесплодному препирательству с Джоном Пеллом о возможности квадратуры круга, каковая является математической невозможностью.
Теория человеческой природы
В своих первых произведениях Гоббс пытается связать гражданскую философию с фундаментальной материалистической метафизикой, что аналогично выведению современной политической науки из физики. Однако «Левиафан» начинается с науки о человеческой психологии, которая рассматривается в качестве основания его концепции человеческой мотивации и обязанности. Это не значит, что он отказывается от идеи о том, что на каком-то уровне его анализ движущейся материи может дедуктивно привести к его концепции естественного закона и права. Однако в контексте задач гражданской науки Гоббса принципы эмпирической психологии являются достаточным объяснением, допуская определенные политические выводы. Фундаментальные посылки его психологии состоят в том, что идеи и верования берут начало в опыте, а действие – в мотиве, требующем удовлетворения желания, то есть в разуме и воле.
Этот подход является солипсистским. В конечном счете разум осознает только свое собственное содержание, то есть идеи, которые являются результатом впечатлений, вызванных внешними объектами. Субъект опыта (человек) не может достичь прямого знания этих внешних причин. Знать можно только идеи, которые возникают из впечатлений, полученных разумом, под которыми Гоббс имеет в виду буквальные физические отметки, оставленные на разуме воздействием вещей, существующих в мире. Как именно создаются такие впечатления – вопрос в конечном счете спекулятивный, поскольку не существует прямого опыта этого отношения. Впечатления становятся основой для идей, которые сами оказываются предметом мышления и разума. Рассуждение же принимает форму сложения и вычитания идей, из простейших идей оно таким образом создает более сложные. Этот процесс становится публичным благодаря языку, который первоначально состоит из имен, привязанных к идеям и их отношениям. В этом смысле Гоббс продолжает традицию «номинализма», восходящую к средневековому философу Уильяму Оккаму. Одно из следствий такого номинализма состоит в том, что моральные идеи становятся предметами разума, а не вещами в мире, а потому он открывает возможность морального субъективизма и скептицизма. Гоббс, однако, не был скептиком и считал, что его субъективизм составляет адекватное описание моральной истины.
Другой важной частью психологии Гоббса наряду с концепцией мнения, основанного на впечатлениях, полученных в опыте, является учение о происхождении мотивов из воли и желания. По Гоббсу, все человеческие действия требуют действующей причины, которая заключается в страсти, то есть применении воли, стремящейся достичь определенной желаемой цели. Эти страсти являются либо влечениями (appetites), либо отвращениями (aversions), определяемыми вещами, которые нравятся или, наоборот, не нравятся. Влечения обычно движут агента к вещам, которые ему нравятся, а отвращения отдаляют его от вещей, которые ему не нравятся. Все последующие формы действия – просто сложные вариации двух этих основных мотивов. Моральные идеи, такие как добродетели, являются, следовательно, названиями склонностей, которые люди ценят или стремятся к ним, а пороки – имена склонностей, которые мы обесцениваем или избегаем. Следовательно, моральные суждения сводимы к этим наблюдаемым склонностям людей как агентов. На фундаментальном уровне этика – это эмпирическая наука, основанная на склонностях агентов ценить или обесценивать характерные черты или способы действий. Как мы увидим далее в Гоббсовой концепции естественного права и естественного закона, на фундаментальном уровне человеческие мотивы постоянны, однако случайные вариации в обстоятельствах и характере допускают огромное разнообразие в субъективных желаниях, интересах и потребностях. Эти различия в ситуациях людей отвечают также за то, что у Гоббса описывается как разнообразие манер, объясняющих социальные и культурные различия («Левиафан», глава XI). Такое разнообразие бесконечно из-за контекста и обстоятельств, как и фундаментальной ненасытности человеческой природы. С точки зрения Гоббса, желания нельзя считать немногими и легко удовлетворимыми, на самом деле они составляют ядро непрерывной цепочки действий, которые объясняют саму активность человеческой жизни:
В этой концепции оснований действий особое внимание Гоббс уделяет представлению о честолюбии человека и тщеславии как источнике раздоров, так что конфликт становится характеристикой человеческой природы. Идея человеческого честолюбия предполагает, что статус, честь и положение составляют основу нашего представления о самих себе. Важная часть человеческой психологии состоит в том, что человек должен цениться другими, которые наделяют его статусом, оказывая ему соответствующее уважение, но Гоббс также четко дает понять, что в большинстве случаев в нашем собственном ощущении наша ценность выше той, что могут нам приписать другие. Желание признания наших достоинств в соответствии с нашей собственной оценкой нас самих – важный и неустранимый источник конфликта и разногласий, а также мотива преодолеть этот отказ в признании и оценке. Честолюбие – одна из основополагающих причин, по которым не может быть естественного порядка среди людей, ведь каждый может представлять свою значимость и роль в обществе по-своему. Опираясь на представление о честолюбии и грехе тщеславия, совершаемом, когда люди приписывают непропорционально большое значение собственному статусу и ценности, Гоббс дает объяснение тому, почему нет естественного порядка среди людей, отличающихся этим от таких видов животных, как пчелы. По той же причине Гоббс утверждает ложность политической теории Аристотеля, ведь она предполагает наличие естественного порядка или гармонии среди людей, когда они объединены правильно выстроенным политическим сообществом. С точки зрения последователей Аристотеля, разногласие и конфликт всегда показывают дефект политического устройства, тогда как, по Гоббсу, конфликт имеет совершенно другую причину. На самом деле он является не дефектом, а естественным следствием человеческой психологии, как она действует в отсутствие искусственно установленного порядка, создаваемого сувереном. Основная часть «Левиафана» Гоббса представляет собой поэтому попытку объяснить происхождение и природу этого порядка.
Природа человека – всегда находиться в движении, которое понимается как последовательность движущих его влечений или желаний, прекращающихся только со смертью, то есть окончательной остановкой всякого движения человека. В главе X «Левиафана» Гоббс подробно рассматривает озабоченность человека почетом, статусом и славой. Эти составляющие философского эгоизма играют основную роль в Гоббсовой концепции естественного состояния человека, а в главе XIII они дополняются тремя другими элементами, позволяющими создать его классическое понятие естественного состояния как состояния войны. С точки зрения Гоббса, политическое или гражданское общество является не естественным, а искусственным: его создают люди, чтобы преодолеть следствия естественного состояния, где отсутствует политическая или гражданская власть. И если можно показать, что общие качества естественного состояния таковы, что мы всегда хотели бы выйти из него или подчинить его политической власти как условию ухода от него, тогда Гоббс, получается, предлагает мотив для общего политического обязательства, даже если этот мотив не является достаточным юридическим обоснованием такого политического обязательства. Глава XIII начинается поэтому с обсуждения равенства как основы для объяснения недоверия, однако само это обсуждение опирается на предварительно введенное состояние нехватки.
Нехватка имеет значение, поскольку у людей безграничные желания, то есть потребностям человека не положено никакого естественного предела. Даже если бы мы удовлетворили базовые потребности (в пище и жилище), слава и желание статуса, почета и отличий все равно питали бы наши желания. За этой идеей о нехватке скрывается представление о конечности универсума в сравнении с безграничным размахом человеческих желаний. Если нашим желаниям не положено естественного предела и если отвергнуть возможность естественного изобилия, мы неизбежно вступим в конкуренцию друг с другом за ресурсы и пространство. Нехватка подпитывает конкуренцию среди тех, кто вынужден совместно проживать в относительной близости друг с другом. Нехватка и слабый мотив к сотрудничеству означают то, что, даже если бы в каком-то другом месте земного шара могло существовать относительное изобилие, конкуренция все равно бы возникла в силу издержек передвижения, обещающего удовлетворить наши желания. Это состояние нехватки, которое ведет к конкуренции, стало одной из наиболее важных посылок современной экономики, означая, что люди всегда должны выбирать, какие ресурсы использовать и для каких именно целей. Если бы такой нехватки не было, тогда каждый мог бы всегда обладать всеми вещами, какие ему только угодны, а потому не было бы и потребности в обществе или сотрудничестве.
Равенство может показаться неожиданным следующим шагом Гоббса. Конечно, в условиях нехватки некоторые люди достаточно сильны и могущественны, чтобы взять то, что им нужно, и не отдать другим. Если это так, тогда, пусть мы и не придем к общему состоянию естественной социальности, все же можем прийти к некоему социальному порядку, установленному естественным образом сильнейшим. Однако, вопреки этой цепочке рассуждений, Гоббс утверждает, что в естественном состоянии люди в общем и целом равны. Он, конечно, не имеет в виду того, что в природе не существует естественного неравенства в силе. Всегда будут такие люди, как Усэйн Болт или Мохамед Али, которые всегда обгонят других или же могут сбить их с ног. Но в то же время всегда будут слабые в физическом отношении люди, но более смышленые в интеллектуальном смысле; они могут использовать хитрость, разум или притворство, чтобы одолеть физически сильного человека. Гоббс занимает даже еще более радикальную позицию, поскольку даже самый обычный человек может обладать равной силой и преимуществом перед сильным или мудрым, поэтому он никогда не оказывается в естественном подчинении им. Каждый должен какое-то время спать, а потому в такие моменты даже мудрый или физически сильный может стать уязвимым для обычного и посредственного человека. Ключевое утверждение Гоббса является в этом плане фактическим – это утверждение о примерном равенстве в силе, а не моральном, когда бы он говорил о равенстве в статусе, уважении или заботе, которое отстаивают современные либеральные эгалитаристы [Kelly, 2005]. С его точки зрения, естественное состояние равенства неизменно ведет к следующему состоянию – «недоверию».
Недоверие, по Гоббсу, не означает робости или колебаний, на самом деле это всеобщая подозрительность (или слабая форма своего рода паранойи) по отношению к другим людям. В ситуации естественного равенства в силе каждый находится в опасности, представляемой всяким другим. Это не значит, что все мы движимы негативными мотивами по отношению ко всем остальным или что все друг друга ненавидят. В действительности примерное равенство в силе подрывает мотив сотрудничества, а потому тормозит формирование естественного постоянного общества. Поскольку каждый может быть потенциальной угрозой или риском для нас лично и для нашей собственности, мы естественным образом предполагаем, что при взаимодействии или столкновении с другими существует определенный риск. Соответственно, конкуренты становятся не просто естественным фактом, определяемым нехваткой; они превращаются в угрозу и потенциальных врагов, грозящих нашей жизни и нашему состоянию. Даже если они не подают признаков подобного поведения, мы никогда не можем знать, что они не поступят так в будущем. Соответственно, в своем поведении, когда мы взаимодействуем с ними, мы переходим от конкуренции и настороженности к конфликту. Мы принимаем решение воспользоваться удачным поводом, когда он представляется, прежде чем другим удастся стать для нас угрозой, когда будет слишком поздно. Когда недоверие совмещается с тщеславием как естественным желанием статуса, ставящего одного человека выше других, мы переходим от ситуации, в которой естественное состояние – это состояние значительного неудобства и бремени, к состоянию, становящемуся ситуацией потенциального или актуального конфликта, или, как его называет Гоббс, войны всех против всех.
Война, по Гоббсу, является естественным состоянием, поскольку понятие войны «состоит не в происходящих боях, а в явной устремленности к ним в течение всего того времени, пока нет уверенности в противном» [Гоббс, 1991, с. 96]. В этом смысле война соответствует классической реалистической позиции: она не просто периодически случается, но и является естественным состоянием по причине страха или угрозы, представляемой неравенством или силой. С точки зрения Гоббса, войну нельзя связывать с дурным или падшим характером, и в этом он расходится с Августином или Макиавелли. На самом деле война проистекает из структуры человеческих взаимодействий в отсутствие учрежденного порядка, то есть в данном случае политической власти или суверена.
Совместное воздействие нехватки, недоверия и славы (или честолюбия) наравне с равенством в силе показывает следствия отсутствия политической власти и объясняет то, почему мы хотели бы ее создать, если бы ее не было. В известном пассаже из главы XIII Гоббс замечает, что политическая власть – условие любого блага общества. Общество, вопреки утверждениям Аристотеля, не создает условия для своего полного осуществления в политическом порядке; скорее без политической власти не может быть никакого общества:
Это описание естественного состояния как состояния войны вытекает из структуры взаимодействия людей, если принять минимальную общую концепцию мотивов, представленную психологической теорией Гоббса. Поэтому оно может считаться гипотетической моделью. И это определенно привлекает интерес современных авторов, занятых формальными теориями политического взаимодействия или международных отношений, например теорией игр. Исследователи часто указывают на то, что отличие теории общественного договора Гоббса от его конкурентов в том, что его схема является гипотетической или теоретической моделью [Boucher, Kelly, 1994]. Однако сам Гоббс стремится подчеркнуть реализм своей модели и показать, что она согласуется с историческим опытом, но не как эмпирическое описание происхождения государств, а как описание состояния человека в отсутствие политической власти:
Хотя подход Гоббса и правда может работать в качестве формальной модели или даже достаточно точной в описательном смысле антропологии, в его концепции определенно отсутствует элемент, к которому обратились бы последователи Аристотеля, в том числе средневековые (или «схоластики», которых Гоббс ненавидел), чтобы скорректировать негативные черты естественного состояния, а именно моральная обязанность. Обычно исследователи Гоббса заявляют, что естественное состояние свободно от морали, а потому люди не аморальны, а просто и не добры, и не злы. В этой его характеристике есть определенная доля истины, однако, формально говоря, естественное состояние у Гоббса не является зоной, полностью свободной от морали. Чтобы понять это, нам нужно обратиться к его трактовке естественного права и естественного закона.
Мораль, подкрепляющая аргумент о естественном состоянии, начинает анализироваться только в главе XIII, где Гоббс делает важный переход – от классической теории естественного закона Фомы Аквинского и Витории к современной теории, основанной на естественном праве. Классическая природа утверждает приоритет закона, распределяющего обязанности, из которых индивиды могут выводить определенные права. С этой точки зрения естественный закон устанавливает среди людей обязанность не убивать других людей, из чего можно вывести право на жизнь, состоящее в том, что каждый является выгодополучателем этой обязанности. Тогда как Гоббс начинает с приоритета права перед долгом и законом. В естественном состоянии у каждого есть возможность делать все, что требуется для сохранения жизни, которая сопровождается естественной свободой. Свободу Гоббс определяет как «отсутствие внешних препятствий» [Гоббс, 1991, с. 98] для применения наших естественных сил, что является одной из классических формулировок негативной свободы [Берлин, 2002, с. 295–369]. Согласно этому понятию, быть свободным – значит пользоваться отсутствием внешних ограничений способности к действию. Значительно позже в своей книге Гоббс поясняет, что свобода – это качество предметов, которые могут двигаться или удерживаться от движения:
Обычные примеры препятствования – такие ограничения, как замки и цепи, а также тюремное заключение. Как мы увидим позже, свобода не включает отсутствие таких нефизических ограничений, как страх, угрозы или же отсутствие ресурсов. В естественном состоянии у каждого есть естественное право, поскольку у него нет никакой обязанности или долга не действовать определенным образом.
Соответственно, естественное право природы – это свобода-право, которое выражает нашу свободную силу. Важно то, что оно не налагает ни на кого другого обязанность действовать определенным образом или воздерживаться от действий. Это ведет к еще одному знаменитому утверждению Гоббса: «отсюда следует, что в таком состоянии каждый человек имеет право на все, даже на жизнь всякого другого человека» [Гоббс, 1991, с. 99]. Другими словами, хотя есть свобода-право на жизнь, оно не возлагает на других обязанность меня не убивать, а если другой человек создает для моей жизни потенциальный риск, я могу упреждающе его убить, отсюда право на «жизнь всякого другого человека». Поскольку же естественное состояние характеризуется недоверием, в котором всякий может создавать для любого другого риск, никаких гарантий быть не может. Неограниченное право свободы создает отсутствие гарантий; мы можем пользоваться надежной свободой лишь в том случае, когда ограничиваем нашу собственную естественную свободу, и это подводит нас к Гоббсовой концепции естественного закона, которая стала предметом обширных научных споров.
Естественный закон Гоббс определяет следующим образом:
Термин «запрещается» в этой цитате создает двусмысленность, обнаруженную исследователями в его трактовке морали естественного закона. В каком смысле людям в естественном состоянии запрещается уничтожать самих себя? Если есть дополитический долг сохранять самого себя, а потому поступать иначе – значит действовать несправедливо, тогда его аргумент о приоритете естественного права проваливается. Однако Гоббс вполне открыто говорит, что в естественном состоянии, при отсутствии общей власти, «нет несправедливости» [Гоббс, 1991, с. 97]. Некоторые исследователи сделали вывод, что в естественном состоянии нет обязанностей, а потому в нем есть свобода, но не мораль. Другие, такие как Говард Уоррендер [Warrender, 1957], утверждали, что в естественном состоянии присутствует источник долга, а именно Бог, который строго обязывает нас не убивать самих себя, поскольку мы часть его творения. Однако в естественном состоянии такой долг неполон, поскольку в этом состоянии он не сопровождается санкцией; следовательно, создание суверена происходит в силу обязанности восполнить моральный закон. Этот тезис осложняется многими трудностями, в частности Гоббс, когда рассуждает об обязанности, ничем его не подтверждает. Однако интересно то, что такой тезис мог бы объяснить, как у него вообще появляется возможность говорить о моральном запрете саморазрушения.
Кроме того, если в естественном состоянии нет моральных обязанностей, тогда трудно понять, как фундаментальные элементы естественного закона могут создать какую-либо обязанность. Гоббс выделяет 19 частных естественных законов, которые вытекают из обязанности самосохранения. Все они являются следствиями этого первичного мотива, однако в то же время они особенно важны потому, что играют существенную роль в его договорной теории суверенной власти:
1. Мы должны стремиться сохранить самих себя, то есть мы должны стремиться сохранить мир в отношениях друг с другом.
2. Если другие готовы искать мира, тогда и все должны «отказаться от права на все вещи в той мере, в какой это необходимо в интересах мира и самозащиты, и довольствоваться такой степенью свободы по отношению к другим людям, которую он допустил бы у других людей по отношению к себе».
3. Мы должны соблюдать договоренности.
Гоббс ясно дает понять, что мы можем говорить о моральных обязанностях в естественном состоянии, если понимаем, что они производны от фундаментального мотива самосохранения. Этот мотив не является внешне навязанным долгом (таким, как долг повиновения закону государства), он укоренен в человеческой природе. Чтобы понять это, его следует отличить от источника юридических обязанностей (каковым представляется искусственная личность суверена). Юридические права и обязанности – итоговый вывод теории права Гоббса. Но также важно, что он не утверждает того, что мораль естественного закона частична и неполна, как считал Уоррендер. Естественный закон носит действительно обязывающий характер, но только in foro interno, а не in foro externo [Гоббс, 1991, с. 122]. Под этим различием Гоббс имеет в виду то, что разум заставляет нас беречь самих себя и других людей, а потому и стремиться к миру.
Однако, как мы уже видели, внешние обстоятельства или структура человеческого взаимодействия часто дают нам основания отклониться от естественного закона. Поэтому такой закон создает «гипотетические императивы», которые, с точки зрения сторонников моральной философии Канта, являются ложными, поскольку они выполняются лишь при некоторых условиях. Гоббс – не кантианец, и он не скрывает условный, то есть гипотетический, характер естественного закона. В то же самое время он не просто сводит обязательство к личной выгоде. Хотя люди и правда обычно существенно отличаются друг от друга в суждениях и верованиях, Гоббс полагает, что в плане фундаментальных мотивов или желаний они в целом подобны. Рассматривая ситуацию «идиотов» (или, как мы сказали бы, «безбилетников», free-riders) – стремящихся максимизировать собственную прибыль, пока другие следуют закону, – Гоббс недвусмысленно указывает на то, что наш первичный мотив состоит не в максимизации прибыли, а в уклонении от насильственной смерти и в самосохранении. В этом контексте безбилетник неправ. Конфликт мотивов отличается от конфликта мнений в том, что его разрешение требует безопасности, обеспечиваемой определенностью и санкцией, поддерживаемой суверенной гражданской властью. Однако для Гоббса важно, что, хотя суверен обладает окончательной властью в определении того, как должна санкционироваться мораль, суверен не вполне свободен решать, каково содержание морали. Фундаментальное убеждение Гоббса состоит в том, что мораль дана нам самой нашей природой. Только общность наших мотивов, заставляющих искать мира и самосохранения, означает, что выход из естественного состояния путем предоставления прав суверену по крайней мере возможен, а также желателен. Концепция естественного права как приоритета свободы и естественного закона объясняет, почему нам нужен суверенитет и почему он должен быть абсолютным.
Создание суверена
Негативный характер естественного состояния дает людям вескую причину выйти из него, и теория естественного закона у Гоббса объясняет, почему можно сказать, что у нас есть долг из него выйти. Оба аргумента должны объяснить происхождение и объем полномочий суверена. Также ими подчеркивается то, что политическая власть или суверенитет – это искусственный механизм, созданный человечеством для разрешения проблемы их природы. Он определенно не является проявлением нашей природы, как считал Аристотель. Этот искусственный характер суверенности прекрасно отражен рисунком на фронтисписе издания «Левиафана» 1651 г., на котором изображено гигантское тело, созданное из отдельных человеческих тел, с короной на голове, скипетром и мечом в руках. Под этой грозной фигурой политического тела, объединенного одной главой, изображена мирная и ровная территория опрятных городов и полей. Эта знаменитая гравюра Абрахама Босса стала иконографическим изображением суверенитета – она должна была донести сложный аргумент до тех, кто не может прочесть текст. Если естественное состояние представляется проблемой, тогда суверен – ее решение. Но как именно возникает суверенитет? Гоббс предлагает две концепции его возникновения. Хотя формально они совпадают, представлю их по отдельности, прежде чем рассмотреть природу и объем самой суверенной власти.
Происхождение суверенитета по установлению Гоббс объясняет следующим образом:
Конечно, Гоббс здесь не предлагает причинно-следственного объяснения. Учитывая обстоятельства естественного состояния и его концепцию человеческого страха и недоверия, причинно-следственное объяснение могло бы столкнуться с существенными затруднениями, хотя он и утверждает, что они преодолимы. В действительности подход Гоббса дает юридическое объяснение политической власти, представляемое в рамках его концепции естественного права и естественного закона. Соответственно, ключевую роль в его теории играют положения заключаемого договора. Первый его пункт состоит в том, что суверенная власть является результатом согласия индивидов отказаться от своего естественного права на самоуправление. Изображение на фронтисписе 1651 г. показывает, что суверен состоит из индивидов и, что еще важнее, из естественных прав индивидов. Однако он не просто кульминация этих индивидуальных сил. На самом деле он прежде всего – юридическое лицо, составленное из естественных прав индивидов.