Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920–1930 годы.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большевикам же казалось, что общественное неравенство было устранено уже в 1917 г. первыми же декретами советского правительства, а социальная неустроенность — удел остатков эксплуататорских классов. Однако это чувство испытывали многие рабочие, чьи социальные ожидания советская власть вовсе не оправдала[16]. Таким образом, ситуация и в советской России, и в Петрограде в начале 20-х гг. вполне может быть охарактеризована как аномическая — в общем и в индивидуальном контексте. Государственно-идеологическая установка на априорно заданное высоконравственное поведение пролетарской массы не способствовала созданию в начале 20-х гг. принципов социального контроля над группами населения, предрасположенными к алкоголизму и пьянству и склонными к ним. Борьбой со злоупотреблением спиртным лишь изредка занимались отдельные партийные и комсомольские организации, принимая директивы почти анекдотического характера: «Губком РКСМ постановил: к перерегистрации (к февралю 1921 г. — Н. Л.) все члены губкома должны бросить пить, для рядовых комсомольцев — срок до 1 апреля»[17]. Предпринимались попытки проведения общественных судов над пьяницами. Но все же это были отдельные факты, лишний раз подтверждающие ориентацию большевиков на быстрое изживание фактов злоупотребления алкоголем.

В реальности все было наоборот. Несмотря на то, что в стране действовал сухой закон, введенный еще в 1914 г. и фактически подтвержденный большевиками в 1919 г., население Петрограда, как и всей страны в целом, во все не собиралось отказываться от спиртных напитков. Кое-кому даже в период гражданской войны, по воспоминаниям Ю. П. Анненкова, удавалось, «расшибившись в доску», достать аптечный спирт[18]. В отсутствие свободной продажи водки процветало самогоноварение. Кроме того, рабочие активно употребляли одеколон, политуру, лак, денатурат. К. И. Чуковский записал в своем дневнике потрясший его случай. Летом 1924 г. из помещения биостанции в Лахте под Петроградом стали систематически исчезать банки с заспиртованными земноводными. Оказалось, что группа солдат совершала набеги на станцию с целью добычи алкоголя, хотя известно, что змей, лягушек и ящериц заливали спиртом с формалином — смесью, малопригодной для питья[19]. Однако вряд ли можно объяснить подобные действия ретритизмом. Скорее, они являлись следствием «сухого закона», нарушившего нормальный баланс потребления спиртного.

Кроме того, с окончанием гражданской войны в среде фабрично-заводских рабочих стали возрождаться забытые в период военного коммунизма и трудармий обычаи бытового пьянства: традиция «первой получки», с которой необходимо было напоить коллег по работе, «обмывания нового сверла», «спрыскивания блузы» и т. д. Не удивительно, что уже в 1922 г. во многих городах достаточно частым явлением стали кордоны женщин и детей у проходных промышленных предприятий в дни зарплаты. Весьма типичным для того времени является коллективное письмо работниц Московско-Нарвского района Петрограда в редакцию «Петроградской правды» осенью 1922 г.: «Окончился пятилетний отдых работниц, когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять начинается пьянство…»[20].

Возобновилась и традиция походов в гости. В гости ходили по праздничным общепринятым числам. В 20-е гг. их было немало. Выходными днями по-прежнему считались 12 религиозных праздников (полностью эти даты из календаря исключили к 1930 г.). Активно стали отмечаться и новые революционные праздники — 1 мая, 7 ноября и т. д. Культура проведения и религиозных, и революционных торжеств была одинаковой: приготовление праздничной еды, прием или посещение гостей. Гостевые визиты — по данным С. Г. Струмилина, в 1923–1924 гг. самая распространенная форма проведения досуга всех слоев городского населения советской России, — традиционно сопровождались выпивкой. В 1923 г. только несовершеннолетние рабочие тратили на выпивку 4 % своего заработка. У взрослых эта цифра была выше. В бюджете рабочей семьи в начале 20-х гг., согласно официальным данным, затраты на спиртное составляли 2,5 %. Сколько расходовалось на приобретение самогона, браги, денатурата и т. д. — неизвестно. И это происходило в условиях действия сухого закона. В экстремальной ситуации гражданской войны он мог в некоторой степени диктовать нормы потребления спиртного; в мирное же время на первый план выступало саморегулирование жизненных процессов личности, и естественно, что справиться с пристрастием к алкоголю путем запрета было сложно. В пролетарской среде широко был распространен наследственный алкоголизм. По данным Ленинграда, этим недугом страдало более трети рабочих в возрасте до 25 лет[21]. Полная трезвость, считавшаяся на властно-идеологическом уровне нормой повседневной жизни, таким образом, противоречила бытовым практикам населения и не укоренилась в его ментальности. Кроме того, в отсутствие официальной продажи спиртного в советской стране стало расти число лиц, потребляющих наркотики.

Девиантологи рассматривают наркотизм как один из способов реализации ретритизма. Но, в отличие от алкоголиков, наркоманы демонстрируют и некий протест против принятых повседневных стандартов, одним из которых может считаться и потребление спиртного. В этом контексте наркомания является, если так можно выразиться, наиболее аномальной аномалией, особенно для периода 20–30-х гг.

Конечно, не следует думать, что после прихода большевиков к власти население крупных городов России, и прежде всего Петрограда, впервые познакомились с наркотиками. Одурманивающий эффект носило внешне безобидное нюханье табака, что было весьма распространено в России уже в XVIII в. В XIX в. в России появились морфинисты, эфироманы, курильщики гашиша. Вообще развитие медицины и в мире в целом, и в России неизбежно сопровождалось возникновением зависимости определенной категории людей от лекарственных средств и, конечно, прежде всего от тех, которые имели наркотическое воздействие. Уже в конце XIX в. были констатированы случаи привыкания к опию. Популярностью пользовался и морфий; им кололись в основном люди, имевшие непосредственный доступ к медикаментам и шприцам — врачи, медсестры, аптекари.

В начале XX в. наркотики стали выступать в качестве показателя принадлежности личности к новым субкультурам. Появляющиеся духовно-идеологические течения обставлялись новыми бытовыми практиками, часто носившими более эпатирующий и раздражающий обывателя характер, чем сами течения. Эти практики противопоставлялись официальным и господствующим нормам поведения. Не удивительно поэтому, что наркотики стали сопутствующим элементом культуры модерна в России. Столичная богема в начале века увлекалась курением опиума и гашиша. Георгий Иванов, поэт «серебряного века», вспоминал, как ему из вежливости пришлось выкурить с известным в предреволюционное время питерским журналистом В. А. Бонди толстую папиросу, набитую гашишем. Бонди, почему-то разглядев в Иванове прирожденного потребителя гашиша, клятвенно обещал поэту «красочные грезы, озера, пирамиды, пальмы… Эффект оказался обратным — вместо грез тошнота и неприятное головокружение»[22]. Накануне Первой мировой войны в Россию стал проникать и уже очень модный в Европе кокаин. Первоначально этот довольно дорогой наркотик употребляли шикарные дамы полусвета, иногда высшее офицерство, обеспеченные представители богемы.

Октябрь 1917 г., помимо социального строя, коренным образом изменил и тип российского наркомана, явно его демократизировав. Немаловажную роль в этом процессе сыграла Первая мировая война. Не следует забывать, что нередко приобщение к морфию являлось, в частности, следствием тяжелых ранений, излечение которых требовало хирургического вмешательства с применением наркотиков. Однако в медицинской среде морфием кололись не только больные, но и сами медики. Данные, относящиеся к 1919–1922 гг., свидетельствуют, что в Петрограде почти 60 % морфинистов были врачами, медсестрами, санитарами, остальные прошли воинскую службу.

Но не только увечья и физические страдания побуждали колоться морфием. Победивший народ не замедлил приобщиться к наркотикам, как к определенному виду роскоши, ранее доступной только имущим классам. Здесь четко прослеживается стремление смены иерархии стандартов поведения. Петроградская милиция в 1918 г. раскрыла действовавший на одном из кораблей Балтийского флота «клуб морфинистов». Его членами были вполне «революционные» матросы, не только организованно приобретавшие наркотик, но и даже вербовавшие новых членов для своего клуба.

Эфир также не был забыт в новых социальных условиях. Его сильный галлюциногенный эффект привлекал к себе даже представителей новой большевистской элиты. Художник Анненков вспоминал, как в 1919 г. в Петрограде он вместе с Н. Гумилевым получил приглашение от двоюродного брата М. Урицкого Б. Г. Каплуна, тогда управляющего делами комиссариата Петросовета, понюхать конфискованного эфира. Каплун, этакий большевистский бонвиван, вообще отличался большими причудами. Он явно покровительствовал искусству, был организатором первого в России крематория, имел бурный роман со знаменитой балериной О. Спесивцевой. Сам Каплун только изображал себя эфироманом, но слабостям других потакал с явным удовольствием, рассматривая наркоманию как код богемной личности. Анненков вспоминал: «Каплун принес из другой комнаты четыре маленьких флакончика, наполненных эфиром… Все поднесли флакончик к носу. Я — тоже, но «уход в сновидения» меня не привлекал: мне хотелось только увидеть, как это произойдет с другими… Гумилев не двигался. Каплун закрыл свой флакончик, сказал, что «хочет уснуть нормальным образом», и, пристально взглянув на Гумилева, пожал мне руку и вышел из кабинета, сказав, что мы можем оставаться в нем до утра»[23].

Продолжали существовать в советской России и подпольные опиумокурильни. Но все же особой популярностью после революции пользовался кокаин. Буквально через три месяца после прихода к власти большевиков народный комиссариат внутренних дел, находившийся тогда в Петрограде, вынужден был констатировать: «Появились целые шайки спекулянтов, распространяющих кокаин, и сейчас редкая проститутка не отравляет себя им. Кокаин распространился в последнее время и среди слоев городского пролетариата»[24]. «Серебряную пыль» кокаина с наслаждением вдыхали не только лица, связанные с криминальным миром, но и рабочие, мелкие совслужащие, красноармейцы, революционные матросы. Кокаин был значительно доступнее водки. Во-первых, закрылись многие частные аптеки и их владельцы старались сбыть с рук имевшиеся медикаменты, и в том числе наркотические вещества. А во-вторых, из оккупированных немцами Пскова, Риги, Орши кокаин германского производства ввозился контрабандным путем. В годы гражданской войны в Петрограде прекратили свое существование шикарные кафе и рестораны, кулечки-фунтики же с наркотиком стали продаваться в обычных чайных. В народе их быстро окрестили «чумовыми». В таких чайных частенько разворачивались сцены, подобные той, которую описал в своем исследовании Г. Д. Аронович — известный в 20-х гг. врач-нарколог: «В майский вечер (1919 г. — И. Л.) у входа в чайную ко мне подошла девушка 17–18 лет, с усталым безжизненным лицом, в платке и просила на хлеб. Я не знал, что она собирает на «понюшку», то есть кокаин, но скоро увидел ее среди посетителей, она почти силой вырвала из рук подошедшего к ней подростка пакетик кокаина, и когда тот потребовал от нее денег, она сняла сапоги, отдала их продавцу за 2–3 грамма кокаина и осталась в рваных чулках»[25]. Медики отмечали, что в 1919–1920 гг. кокаиновые психозы были довольно заурядным явлением. При этом 60 % наркоманов составляли люди моложе 25 лет.

В годы НЭПа в условиях свободы торговли кокаин, прозванный в народе «марафетом», получил особое распространение. До 1924 г. Уголовный Кодекс РСФСР не определял каких-либо четких санкций в отношении распространителей и потребителей наркотиков. В 20-х гг. кокаином торговали на рынках в основном мальчишки с папиросными лотками. Они предлагали покупателю «антрацит», «кикер», «кокс», «мел», «муру», «нюхару», «белую фею». Под этими синонимами скрывался мелкий порошок, поступавший в советскую Россию контрабандным путем. Правда, нередко продавцы жульничали и добавляли в кокаин аспирин, мел, соду. Это, конечно, снижало действие наркотика, но вряд ли могло спасти от пристрастия к нему. Ведь заядлые кокаинисты потребляли иногда до 30–40 грамм порошка в день, стремясь добиться эффекта. С «марафетом», как показывают исследования медиков, уже в 20-е гг. были хорошо знакомы беспризорники. Обследование задержанных за бродяжничество в 1923–1924 гг. подростков показало, что 80 % из них приобщились к наркотику в 9–11 лет и имели стойкое пристрастие к нему. Действительно, «нюхнуть марафету» можно было прямо на улице с бумажки, ладони, ногтя. Лишь в отдельных случаях, когда в результате длительного потребления наркотика происходила атрофия тканей носового канала, приходилось пользоваться гусиным пером. Оно вставлялось глубоко в нос и позволяло ускорить втягивание порошка Конечно, чаще всего к кокаину прибегали асоциальные элементы, и в частности проституирующие женщины. В 1924 г. социологический опрос выявил, что более 70 % особ, задержанных органами милиции за торговлю телом, систематически потребляли наркотики. При этом почти половина из них предпочитала именно кокаин. В тайных притонах продажной любви в 20-х гг., как правило, можно было приобрести и «марафет». В конце 1922— начале 1923 гг. в Петрограде органы милиции раскрыли целую сеть квартир, хозяйки которых не только занимались проституцией, но и, как было сказано в протоколе, «почти круглые сутки продавали кокаин». Известный исследователь проблем проституции С. Вислоух писал в середине 20-х гг.: «Торговля марафетом… и иными средствами самозабвения почти целиком находится в руках проституток»[26]. Наркотики получили распространение и среди представителей преступного мира советской России. Однако чаще к «марафету» прибегали мелкие карманные воришки. Крупные воровские авторитеты довольно презрительно относились к «нюхарам», считая, что кокаин притупляет реакцию, столь необходимую в их деле. И все же это были люди, склонные и к другим видам отклонений. Потреблением наркотиков они кодировали свою принадлежность к асоциальной среде. Гораздо более страшным было проникновение наркотиков в стабильные социальные слои, означающее развитие элементов ретритизма.

Довольно широкое распространение в 20-е гг. получила подростковая наркомания. Дети из нормальных семей в поисках романтики нередко посещали притоны беспризорников и традиционные места их скоплений. Криминальный мир для части подростков оказывался более привлекательным, чем действительность советской трудовой школы, пионерских сборов и комсомольских собраний. Известный врач-нарколог А. С. Шоломович описал в своей книге, вышедшей в свет в 1926 г., следующий случай: «У одной матери сын подросток, которого все звали «толстячок», три дня пропадал в каком-то притоне, где его выучили нюхать кокаин. Когда мать нашла его в притоне, она едва узнала своего толстячка: перед ней был оборванный, худой, истощенный человек, весь синий, с провалившимися щеками и глазами, весь разбитый настолько, что у него не хватало сил выйти из притона»[27]. В годы НЭПа к «марафету» стала приобщаться и рабочая молодежь, которая, по мнению коммунистической партии, должна была сыграть решающую роль в социалистическом преобразовании общества. Пролетаризация кокаинистов, в частности, являлась следствием прочных связей рабочих с проституцией. Представители правящего класса социалистического общества составляли, по данным 1927 г., почти 70 % постоянных потребителей услуг продажных женщин, которые активно торговали «марафетом». Ситуация становилась критической: сухой закон способствовал развитию наркомании, всплеск которой в 20-е гг., по-видимому, объясняется не только ретритистскими настроениями в среде рабочих, но и несоответствием между традиционными формами проведения досуга в мирное время и формами потребления спиртного, диктуемыми запретом на его свободную продажу.

Бороться с наркоманией советская власть начала раньше, чем с пьянством. В конце 1924 г. был принят декрет «О мерах регулирования торговли наркотическими веществами», который поставил ввоз и производство наркотиков под контроль государства. Тогда же Уголовный Кодекс был дополнен статьей, согласно которой лица, занимавшиеся изготовлением и хранением наркотических веществ, карались лишением свободы сроком до трех лет. Потребители же наркотиков не подвергались уголовному преследованию. Лечение проводилось сугубо добровольно. В 1925 г. в стране стали создаваться наркодиспансеры. В Москве было открыто первое клиническое отделение для детей-кокаинистов. К 1928 г. статистические опросы зафиксировали заметное снижение употребления кокаина в советской России. Свертывание НЭПа повлекло за собой ужесточение таможенных барьеров. Приток кокаина из-за границы резко сократился.

Но главный удар по наркомании советская власть нанесла, открыв в 1925 г. шлюзы для дешевой и легко доступной водки. Ею стала знаменитая «рыковка», прозванная так в народе в честь председателя СНК СССР А. И. Рыкова. В среде интеллигенции в середине 20-х гг. даже ходил анекдот: «В Кремле каждый играет в свою карточную игру: Сталин — в «короли», Крупская — в «акульку», а Рыков — в «пьяницу»». Любопытно отметить, что даже новая советская расфасовка спиртного получила своеобразные шутливые, но весьма политизированные названия: бутылку объемом 0,1 л называли пионером, 0,25 л — комсомольцем, а 0,5 л — партийцем. «Рыковка», выпущенная в продажу в столь высокосознательной упаковке, многим восполнила отсутствие кокаина, достать который становилось все труднее. Однако не следует думать, что, выпуская в свободную продажу «рыковку», властные структуры стремились отвлечь население от потребления наркотиков.

«Рыковка» появилась осенью 1925 г. после принятия декрета СНК СССР от 28 августа 1925 г., — акта официального разрешения государственной торговли водкой. Монополия советской власти на продажу водки стала одним из первых симптомов укрепления тоталитарного содержания режима партии большевиков. Ведь водочная монополия вообще — это, по справедливому утверждению американских исследователей А. Макки и М. Раева, высшее воплощение традиций полицейского государства, разновидностью которого можно считать и советское общество[28]. Одновременно советская власть стремилась изменить представление о потреблении спиртного как аномалии повседневной жизни. Сосредоточение контроля над производством и продажей спиртосодержащих жидкостей, и в первую очередь водки, преследовало только экономические цели. Поворот к политике индустриализации в сталинском варианте потребовал отказа от западных капиталовложений. Дополнительным внутренним источником извлечения средств, необходимых для форсированного построения социализма, явилась свободная продажа водки. По словам И. В. Сталина, это позволяло создать условия «для развития нашей экономики собственными силами»[29]. Доход от реализации спиртных напитков в составе госбюджета вырос с 2 до 12 % с 1923 по 1927 гг., достигнув 728 млн руб. Власть стала безудержно наращивать производство алкоголя, который должен был раскупаться населением. Утопическая идея полной трезвости по сути дела становилась антигосударственной. Однако не следует считать, что советская власть ставила прямую цель спаивания народа, отменяя «сухой закон». Как показывает опыт многих стран, именно в период полного запрета на торговлю спиртосодержащими продуктами их потребление возрастает и приобретает уродливые формы. В данной ситуации нельзя не признать справедливость слов Сталина на встрече с делегациями иностранных рабочих 5 ноября 1927 г. об отсутствии «…оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше без государственного производства водки, так как крестьянин начнет производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном»[30].

Переход к свободной продаже спиртных напитков прежде всего продемонстрировал несостоятельность представлений большевиков об абсолютной трезвости как норме, существовавшей в ментальности трудящихся слоев населения. Конечно, официальная статистика зафиксировала рост потребления водки. Основная масса горожан не смогла противиться искусу спиртного, поступившего в свободную продажу. В 1924–1925 гг. в Ленинграде было выпито 617 тыс. ведер этого вида алкоголя, а в 1927–1928 гг. уже 2063 тыс. ведер. В городе увеличилась смертность в результате отравления спиртным: с 2,6 случаев на 100 тыс. чел, в 1922 г. до 44 в 1928 г. Но наряду с этим у населения существовала четкая дискурсивная установка на оценку пьянства как аномального поведения. Еще в 1919 г. опрос рабочих подростков показал, что все они считают «пьянство и вино» наибольшим житейским злом. И через десять лет, в 1929 г., обследования зафиксировали, что многие пьющие молодые люди тяготятся своим образом жизни. Согласно данным А. Г. Кагана, 92 % юношей и девушек считали возможным заменить традиционную выпивку танцами, чаем, диспутом[31].

Но в реальной жизни именно в рабочей среде после отмены сухого закона особенно резко возросло пьянство. Потребление алкоголя рабочими с 1924 по 1928 г. увеличилось в 8 раз[32]. По материалам обследования 1927 г., в крупных городах европейской части РСФСР расходы на пиво и вино только у молодых рабочих составляли уже 16–17 % заработка и в полтора раза превышали затраты на книги. В Ленинграде на вопрос о систематическом потреблении алкоголя положительно ответили 58 % молодых мужчин и 23 % женщин. Обследование 1928 г. показало, что особую тягу к спиртному проявляли комсомолки. Медики обнаружили и еще одну закономерность — с ростом заработной платы увеличивалось потребление алкогольных напитков в пролетарской среде. Для большинства рабочих основным местом проведения досуга, сопровождаемого приемом спиртного, с середины 20-х гг. вновь стала пивная, где было разрешено торговать и водкой. В 1926 г. в Ленинграде действовало примерно 360 таких заведений. Какое-то время в прессе, особенно в многотиражных фабрично-заводских газетах, появлялись статьи, пытавшиеся облагородить дух советских пивных. Рабкоры и профессиональные журналисты с умилением писали, что за кружкой пива, часто сдобренного водкой, рабочие обсуждали положение братьев по классу в Англии, Китае, дискутировали по вопросам существования бога и т. д. Это рассматривалось как своеобразное доказательство высокого уровня политической сознательности пролетариев. Любопытно отметить, что эти идеи оказали влияние на некоторых современных западных исследователей. В 70-е гг. в американской историографии можно было встретить суждение о том, что русская пивная, как аналогичные заведения в Германии, была местом политического образования рабочих[33]. Недолгая эпоха восхваления питейных заведений фабричных окраин объяснялась необходимостью противопоставить их частным ресторанам, которые посещали в основном представители новой буржуазии, служащие, интеллигенция. Пьяный разгул, царивший там, описывался в советской прессе с явным сарказмом. Сатирический журнал «Красный ворон» в 1923 г. писал, что для нэпманов в новом году будут открыты новые рестораны — «На дне Мойки», «Фонарный столб», а реклама у этих питейных заведений будет такая: «Все на фонарный столб»[34].

Посещение ресторанов во второй половине 20-х гг. было удовольствием весьма дорогим. Недешево стоили и хорошие вина, продававшиеся в специализированных магазинах, которых в Ленинграде в 1926 г. насчитывалось более 2-х сотен. Только на Невском было расположено 12 таких торговых точек. Пиво и «рыковка» были более доступны по цене и потому весьма потребляемы именно в рабочей среде. Не случайно в «Справке для памяти» заведующим Ленинградским областным здравотделом М. Ф. Адуевскому в 1927 г. было констатировано: «23–24 год на лицо ПИВНОЙ АЛКОГОЛИЗМ, в настоящее время (1926–27 гг. — Н. Л.), главным образом. ВОДОЧНЫЙ АЛКОГОЛИЗМ»[35]. Затраты на покупку спиртного в пролетарской среде росли. В 1930 г. средняя ленинградская рабочая семья расходовала на приобретение водки и пива 2,8 % своего бюджета, а в 1931 г. — уже 3,5 %. При этом часть бюджета, отводимая на питание, оставалась почти неизменной: 40,6 % в 1930 г. и 40,4 % в 1931 г.

Частично причины роста пьянства после отмены сухого закона носили бытовой характер. Однако более явными, чем в начале 20-х гг., стали элементы ретритизма в поведении пьющих людей. Свидетельством того явилось пьянство рабочих — членов ВКП(б), особенно выдвиженцев. Это явление была вынуждена констатировать контрольная комиссия ЦК ВКП(б) еще в 1924 г. После обследования фабрично-заводских партийных ячеек в ряде городов РСФСР выяснилось, что среди выдвиженцев из пролетарских рядов «…пьянство в два раза сильнее, чем среди рабочих от станка»[36]. Рост алкоголизма в среде коммунистов был отмечен в период борьбы с троцкизмом и «новой оппозицией». В секретной сводке ленинградского губкома ВЛКСМ «Итоги проведения кампании по разъяснению решений XIV съезда партии» отмечалось «…развивающееся пьянство среди снятых с работы оппозиционеров»[37]. Отчасти в этой информации можно усмотреть желание идеологических структур уровнять человека пьющего с идейно неполноценным. Но подмеченные факты пьянства людей, потерявших работу и утративших былой социальный статус из-за своей приверженности к идеям «новой оппозиции» или троцкизма, во многом также и свидетельство ретритизма. Это явно означало, что причиной алкоголизма может быть чувство социальной нестабильности, желание уйти от необходимости решения целого ряда проблем.

Действительно, после официального разрешения продажи водки выяснилось, что спиртные напитки потребляют не только нэпманы, но и рабочие. Официальный партийный поэт Вл. Маяковский прямо заявил, что «класс — он тоже выпить не дурак». Именно это обстоятельство подвигло советские властные структуры начать организованную борьбу с пьянством. В июне 1926 г. появились тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством», а чуть позже и специальное письмо ЦК ВЛКСМ, из текста которого видно, что развернувшаяся антипьяная кампания имела политическую направленность и характер. Злоупотребление спиртными налитками по-прежнему называлось «…наследием старого быта царской России». Правда, к числу причин, толкавших людей к пьянству, были отнесены не только «буржуазная идеология», но и «нэпманская стихия»[38]. Под «нэпманской стихией» в первую очередь понимались вполне определенные бытовые практики. Плюрализм повседневной жизни времени НЭПа вообще требовал в первую очередь активизации системы самоконтроля личности, поиска ею собственных норм регулирования досуга и, в том числе, потребления спиртного. Кроме того, сама система большевистской пропаганды акцентировала внимание на так называемых трудностях НЭПа, что у психически неуравновешенных людей порождало ощущение социальной неустроенности — причины ретритизма. Одновременно объявление «нэпманской стихии» главной причиной пьянства могло помочь идеологическим структурам подогреть антинэповские настроения в определенных социальных слоях. И все же дифференцирование идеологических кодов алкоголизма свидетельствовало о том, что большевистская верхушка начала постепенно изживать утопические представления о природе социальных аномалий.

В сентябре вышел декрет СНК РСФСР «О ближайших мерах в области лечебно-предупредительной и культурно-просветительной работы с алкоголизмом»[39]. Он предусматривал очень конкретные меры: развертывание борьбы с самогоноварением, развитие антиалкогольной пропаганды, введение системы принудительного лечения алкоголиков. В марте 1927 г. в Ленинграде начало функционировать совещание по борьбе с алкоголизмом, а в апреле 1927 г. были учреждены должности районных психиатров. В инструкции, регламентирующей их деятельность, подчеркивалось: «В отношении борьбы с наркоманией и алкоголизмом районный психиатр проводит обследование на дому всех алкоголиков, нуждающихся в принудительном лечении, участвует в комиссии по определению такового и берет на учет направленных на принудительное лечение»[40]. Осенью 1927 г. в Ленинграде открылся первый наркологический диспансер, а в 1928 г. — второй. Правда, на ментальном уровне нововведение было воспринято с большой иронией, о чем свидетельствуют слова популярной в то время песни:

Специальным постановлением Ленсовета от 5 августа 1928 г. в городе была запрещена торговля спиртными напитками в праздничные дни. Развернулась борьба с питейным заведениями. Основной силой выступали комсомольцы, организовавшие для этого специальный отряд при Горкоме комсомола. Осенью 1928 г. в Ленинграде прошли демонстрации детей против пьянства. Демонстранты несли массу транспарантов со следующими текстами: «Пролетарские дети против пьющих отцов», «Отец, не пей. Купи книги детям, одень их», «Отец, брось пить. Отдай деньги маме», «Мы требуем трезвости от родителей». Деполитизированность лозунгов детских антипьяных выступлений свидетельствовала о том, что на бытовом уровне пьянство вовсе не рассматривалось как непременное качество людей, социально и идейно чуждых советскому строю. Более того, антиалкогольная кампания была поддержана рабочими. Ведь она проводилась без включения таких факторов, как полный запрет продажи спиртного.

И все же элементы политизации прослеживаются в антиалкогольной кампании конца 20-х гг. Чрезвычайно популярным в ходе борьбы с пьянством был публичный отказ от потребления спиртных напитков. Бюро ВЛКСМ ленинградской фабрики «Красный треугольник» в апреле 1928 г. приняло решение: «Всем присутствующим на бюро совершенно отказаться от выпивки, даже от пива…». Не менее категорично звучал лозунг, выдвинутый рабочими Балтийского завода: «Бросим пить — пойдем в театр-кино»[41]. Подобные решения были созвучны резолюциям партийных и комсомольских собраний о коллективном отказе от веры в бога: такие документы характерны для 1929–1930 гг. Элементарный здравый смысл подсказывает, что единодушное принятие подобных резолюций и решений — свидетельство нарастающего конформизма населения, внедрения в его повседневность коммунистических практик. Политический характер носила и деятельность созданного в 1928 г. Общества по борьбе с алкоголизмом (ОБСА). Это была массовая общественная организация с принципом коллективного членства, работавшая под жестким контролем ВКП(б). Показательно и то обстоятельство, что через год после ее создания в Ленинграде разгромили трезвенническую секту чуриковцев, пользовавшуюся большой популярностью у рабочих.

Известно, что до революции в России существовало множество трезвеннических общественных организаций. Наиболее интересной из них была секта чуриковцев — явление сугубого петербургское. Ее создатель, Иоанн Чуриков, начал свою деятельность сначала как член Александро-Невского православного общества трезвости, а с 1895 г. самостоятельно. Пьяниц он лечил внушением. Явный экстрасенсорный дар Чурикова был высоко оценен Л. Н. Толстым.

«Трезвенники» и их глава приветствовали октябрьский переворот. В период гражданской войны они создали под Петроградом религиозную трезвенническую коммуну, занимавшуюся сельским хозяйством. При ней был образован кружок молодежи «трезвомол», имевший ярко выраженную антибуржуазную направленность. «Кружок молодежи колонии братца Иоанна Чурикова, — гласил устав питерского «трезвомола», — в эпоху всеобщего разложения и упадка нравственности поставил своей задачей поднятие духовной нравственности среди молодого поколения как наследников свободного народа РСФСР, так как изживший монархический строй привел к полному крушению государство и буржуазию — правящий класс; вакханально-развратной жизнью уничтожил все основы здравого понимания и духовно-нравственного воспитания человечества»[42]. Организационная структура кружка напоминала комсомол: действовал принцип демократического централизма, имелись членские билеты, проводились собрания. В кружок могли вступать юноши и девушки, достигшие 15 лет и отказавшиеся от употребления спиртных напитков, курения, «безнравственных песен и плясок, ругательств». Возглавлял «трезвомол» И. Смольков. Чуриковцы старались всячески проявлять лояльность к новой власти и особенно к Ленину. Его портрет в обрамлении всегда свежих роз висел в молельной секты вместе с портретом Чурикова и изображением Христа. В траурные дни смерти Ленина члены секты отправили в Москву телеграмму следующего содержания: «Как гром среди солнечного неба сразило нас известие о смерти Владимира Ильича… Он был для нас родным отцом…». На венке, присланном от имени чуриковцев, была траурная лента с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Да трезвятся все. Все на борьбу с пороком»[43].

Чуриковцы в начале 20-х гг. попытались возродить свою трезвенническую деятельность среди горожан. На первых порах представители секты проводили в городе своеобразные «выездные» заседания. Об одном таком случае вспоминал старый петербуржец П. Бондаренко. Одиннадцатилетним мальчиком в 1924 г. он побывал на собрание чуриковцев. «Собрание, — по словам Бондаренко, — проводилось в доме по нечетной стороне Владимирского проспекта, кажется, № 15. Довольно большое помещение, скамейки, по стенам никаких украшений, только плакаты с выдержками из учения секты. О чем говорили на собрании, не помню. Но все было спокойно, ни кликушества, ни выкриков»[44]. Позднее чуриковцы стали создавать свои ячейки прямо в городе. «Трезвомол» имел опорные пункты на Сергеевской улице и за Нарвской заставой. Секта пользовалась большой популярностью среди рабочих и молодежи. В 1928 г. четверть всех чуриковцев составляли молодые люди, трудившиеся на ленинградских фабриках имени Ногина, Ст. Халтурина, «Рабочий», «Красный швейник».

Разумный контакт с чуриковцами, конечно, мог дать определенный эффект в деле борьбы с алкоголизмом. Но советская система в конце 20-х гг. уже не допускала возможности сотрудничества со сторонниками иной идеологии даже в вопросах охраны здоровья собственного народа. Уже в 1927 г. секту и коммуну буквально затерроризировали проверками. Ленинградский областной политпросвет пришел к выводу, что чуриковцы ведут систематическую антисоветскую пропаганду. А в 1929 г. арестовали главу трезвеннической секты Чурикова. За него попытался вступиться один из литературных секретарей Л. Н. Толстого — И. Н. Трегубов. Он написал в органы ОГПУ прошение, где отмечал: «Если Чуриков в чем-либо виноват, то разве только в том, что он проповедовал и строил коммунизм на религиозной основе. Вообще движение, вызванное гением Чурикова, так замечательно, что его надо не шельмовать, а научно изучать, а самого Чурикова не в тюрьму заключать, а пригласить в соответствующую его деятельности научную лабораторию»[45]. Однако это письмо не возымело воздействия. Дальнейшая деятельность «трезвенников» была приостановлена. Причин к тому, с позиций советских властных и идеологический органов, было немало. «Великий перелом» ознаменовался наступлением на сектантские организации в целом. Но чуриковцы, кроме всего прочего, пытались предложить свое видение коммунизма как некоего трезвеннического общества, что на рубеже 20–30-х гг. противоречило политике большевиков в области производства и потребления населением спиртного.

В начале 30-х гг. борьба с пьянством стала постепенно прекращаться. Однако совершалось это в завуалированной форме. Будучи заинтересованы в продаже водки для пополнения бюджета, власти, тем не менее, не осмеливались прямо отвергнуть привычную моральную норму осуждения алкоголизма. Именно поэтому они поддержали задуманную ОБСА кампанию по закрытию пивных, которая развернулась в Ленинграде в 1931–1932 гг. Горожане нередко обращались в Ленсовет с просьбами убрать в тех или иных микрорайонах города точки торговли пивом, считая их «рассадниками преступности и хулиганства»[46]. Власти «отреагировали» — количество пивных в сравнении с 1926 г. сократилось вдвое, в 1933 г. их осталось 190. Одновременно уничтожили и несколько винных магазинов (лавок). Эта инициатива уже противоречила установившейся норме — систематическому потреблению населением водки и вина, продающихся в государственных магазинах. Власти вновь не замедлили «отреагировать».

В сентябре 1932 г. Леноблисполком направил секретное письмо в адрес районных исполкомов следующего содержания. «Ввиду участившихся случаев переброски винных лавок «Союзспирта» в неприспособленные и малопригодные помещения, что в результате вызывает закрытие лавок и сокращение их количества, а тем самым отзывается на выполнении бюджетного задания «Союзспирта», в будущем при возникновении вопросов о переброске лавок надлежит каждый отдельный случай согласовывать с Облисполкомом и никаких переводов до получения разрешения не производить»[47]. А через год, в сентябре 1933 г., на заседания Леноблисполкома было принято специальное решение «О работе Спиртотреста». В документе, имевшем пометку «не подлежит разглашению», указывалось, что наряду с закрытием пивных необходимо «…для усиления реализации водочных изделий… обеспечить полное выполнение планов и открыть 200 новых лавок к 15 октября»[48]. Власти «позаботились» даже об отдаленных районах Ленинградской области. Секретное решение Леноблисполкома предусматривало «для обеспечения бесперебойной торговли водкой… особенно в глубинках, в период распутицы обязать Севзапсоюз, Леноблторг и Спиртотрест обеспечить запас водки… с учетом создания необходимых запасов на весь период распутицы…» В городе же согласно приказу Главного управления спиртовой и спиртоводочной промышленности Накромснаба СССР от 16 июля 1933 г. «НЕОБХОДИМО (было — Н. Л.) ОРГАНИЗОВАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ ТОРГОВЛЮ ВОДКОЙ И В СООТВЕТСТВИИ с ЭТИМ ПЕРЕСТРОИТЬ СБЫТОРАБОТУ» (Так в источнике. — Н. Л.). Использование заглавных букв в документе подчеркивает важность данного мероприятия для государственных структур. Во исполнение этого решения за 6 месяцев 1933 г. количество винно-водочных магазинов в Ленинграде возросло с 444 до 625. Для сравнения следует напомнить, что в 1926 г. в городе было примерно 200 точек, торгующих алкоголем[49]. Широкая доступность водки и вина, возможность их свободного приобретения без карточек превращали потребление спиртного в норму жизни в советском обществе.

[16] Подробнее см.: Яров С. В. Горожанин как политик. Революция и военный коммунизм глазами петроградцев. 1917–1921 гг. СПб., 1997.

[17] Бюллетень ЦК РКСМ. 1921. 1 января.

[18] Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. В 2 т. Т. I. Л., 1991. С. 70.

[19] Чуковский К. И. Дневники. 1900–1929 гг. Л., 1991. С. 215.

[20] Петроградская правда. 1922. 22 сентября.

[21] Ленинградский медицинский журнал. 1926. № 2. С. 107.

[22] Воспоминания о серебряном веке. М., 1993. С. 454, 455.

[23] Анненков Ю. П. Дневник моих встреч… Т. 1. С. 95–96.

[24] ЦГА СПб. Ф. 142. Оп. 1. Д. 9. Л. 324.

[25] Научная медицина. 1926. № 6. С. 81

[26] Рабочий суд. 1925. № 7–8. С. 321.

[27] Шоломович А. С. Кокаин и его жертвы. М., 1926. С. 3.

[28] См.: Макки А. Сухой закон в годы первой мировой войны. [Неопубликованный текст доклада на конференции в Санкт-Петербурге. 1998]; Raev М. The Well-Order Police State: Social and Institution Change through Law in the Germanies and Russia. New Haven and London, 1983.

[29] Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 232.

[30] Там же. С. 323.

[31] Смирнов В. Е. Рабочий подросток. М., 1924. С. 79; Каган А. Г. Молодежь после гудка. М. — Л., 1930. С. 120–121

[32] Ларин Ю. Алкоголизм промышленных рабочих и борьба с ним. М., 1929. С. 7, 8.

[33] Kinsdale V. М. The Poor Man's Club: Social Funetion of Urban Working Class Saloon // American Quarterly. № 25. 1973. P. 472–473.

[34] Красный ворон. 1923. № 1. С. 3.

[35] ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 3414. Л. 144.

[36] О борьбе с наследием прошлого (пьянство и религиозные предрассудки среди членов партии). М., 1925. С. 9.

[37] ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 736. Л. 29.

[38] ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 23. Л. 37

[39] СУ РСФСР. 1926. № 57. Ст. 447.

[40] ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 3414. Л. 150, 154, 155.

[41] ЦГА ИПД Ф. К-156. Оп. 1-а. Д. 18. Л. 117. Ф. К-157. Оп. 1. Д. 4. Л. 3.

[42] ЦГА ИПД Ф. К-601. Оп. 1. Д. 388. Л. 1.

[43] Вырин А. Кто такие сектанты. М.-Л., 1930. С. 61.

[44] Бондаренко П. П. Дети Кирпичного переулка // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. I. М. — СПб., 1993. С. 99

[45] Цит по: Ленинградская правда. 1989. 12 февраля

[46] ЦГА СПБ. Ф. 1000. Оп. 50. Д. 21. Л. 26.

[47] Там же. Л. 57.

[48] Там же. Л. 145.

[49] Там же. Л. 147, 180, 181.