Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920–1930 годы.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наталья Лебина

Введение

Один из самых сакраментальных вопросов повседневной жизни еще в середине 20-х гг. сформулировал признанный классик советской поэзии В. Маяковский:

Простенький литературный прием, если вдуматься, позволил в иносказательной форме изобразить извечную дихотомию «норма — аномалия». Она, несмотря на всю свою относительность, пронизывает как обыденную жизнь, так и сферу научных знаний. В естественных науках для физических и биологических объектов существует так называемая адаптивная норма. Она отражает допустимые пределы изменений, при которых целостность той или иной системы не нарушается. В области же общественных отношений действуют социальные нормы. Они, по словам известного российского социолога Я. Гилинского, определяют предел, меру, интервал допустимого поведения, деятельности людей, социальных групп, социальных организаций и существуют в виде неких правил[1]. Эти последние могут быть нормами права, устанавливаться и охраняться государством, являться обязательными для всех лиц, находящихся в сфере их действия, получать выражение в официальных государственных актах — законах, указах, постановлениях. В дальнейшем они будут именоваться чаще всего как нормативные суждения власти.

Для обеспечения их выполнения применяются меры государственного принуждения. Нормативные суждения представляют собой детализированные правила поведения. В них четко закрепляются юридические права и обязанности участников общественных отношений. Но определенные коды поведения устанавливают и негосударственные организации. Они излагают свои нормы в уставах и распространяют их действие прежде всего на своих членов. Документы такого рода представляется возможным квалифицировать как нормализующие суждения.

Однако в любом обществе существуют правила, формально нигде не закрепленные. Это нормы морали, обычаев, традиций. Они связаны с господствующим в обществе представлением о добре и зле, складываются в результате их многократного повторения, исполняются в силу привычки, ставшей естественной жизненной потребностью человека. Правила такого рода составляют основу ментальности населения, в свою очередь тесно связанной со стилем его повседневной жизни. Поведенческие стереотипы личности в значительной мере формируются под влиянием быта. И в то же время особенности и формы обыденной жизни человека являются выражением присущих ему социально-культурных ориентиров, восходящих к историческим устоям общества.

Вопрос о норме и аномалии тесно связан с исторической антропологией и историей ментальностей, а также с теорией отклоняющегося поведения. Ее квинтэссенцией является концепция аномии. Впервые термин «аномия» был введен Э. Дюркгеймом. Он трактовал его как некое состояние разрушенности и ослабленности нормативной системы общества, когда старые нормы и ценности не соответствуют реальным отношениям. В данной ситуации, согласно Дюркгейму, происходит увеличение различных форм девиантного поведения. В дальнейшем понятие аномии было детализировано Р. Мертоном. Он полагал, что отклоняющееся поведение может быть расценено как симптом несогласованности «между определяемыми культурой устремлениями и социально организованными средствами их удовлетворения, когда система культурных ценностей превозносит фактически превыше всего определенные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части того же населения»[2]. Кроме того, Мертон разграничивал аномию в обществе в целом и аномию как состояние индивида, что дает возможность посредством понятий «норма» и «патология» реконструировать границы публичного и приватного в конкретном историческом контексте. Проблемы нормы и аномалии и, в частности, маркирования определенного явления или стиля поведения как отклонения получили развитие в контексте интеракционистского подхода, в частности, в теории штампов Г. Беккера. Ее суть сводится к выяснению роли нормализующих и нормативных суждений власти в формировании ментальных представлений о патологиях и их антиподах. Важным здесь представляется положение об анкетировании поведения личности или социальной группы, «приписывании» статуса девианта[3], а также о превращении нормы в патологию и обратно. Этот последний процесс можно было бы назвать инверсией нормы и аномалии.

Конечно, логичен вопрос: полезны или бесполезны эти концепции для историков вообще и, в частности, для тех, кто пытается изменить представления о жизни в СССР в 20–30-е гг.? Переосмысление устоявшейся оценки советского общества этого периода сегодня ведется, прежде всего, с позиций критики тоталитарной концепции. Ее действительная и мнимая ограниченность была продемонстрирована американской историографией 80-х гг. в основном на уровне констатации схематичности тоталитарной модели советского социума. Согласиться с этой точкой зрения полностью трудно. Ведь моделирование исторического процесса представляет собой важнейший способ решения научной проблемы. При этом чем проще модель, тем лучше она объясняет некие закономерности развития. Сложная модель содержит больше информации и точнее отражает действительность, но она, как правило, всего лишь описывает, а не объясняет, превращая явление в частный случай. Историку же, независимо от принадлежности к той или иной школе, всегда хочется попытаться интерпретировать фактический материал. Именно это естественное желание и стало столь осуждаемо противниками тоталитарной концепции. На самом деле «открытие порозовения советского строя», приписываемое В. Данхем[4], объясняется расширением источниковой базы исследований, обращением внимания на сферу повседневной жизни, что в результате детализировало и усложнило привычную модель российского общества 20–30-х гг.

Построения тоталитарной концепции, как показалось многим, стали рушиться. Но и в данном случае была продемонстрирована обычная для любой науки ситуация, когда приходится представлять и оценивать блеск и нищету результатов создания простых моделей как важнейшего способа решения научной проблемы. До определенного времени и на Западе, и тем более в России советская история преимущественно изучалась в экономическом или политическом контексте. И это уже само по себе вело к созданию весьма схематичной реконструкции исторического процесса. Вне исследовательского внимания находился культурно-антропологический аспект развития советского общества в 20–30-е гг. А, вероятно, следует задуматься и о том, что этот период ограничивается двумя мировыми войнами. Население России в это время не только добровольно или принудительно участвовало в «строительстве социализма», но и возвратилось после «чрезвычайных» форм военного быта к традиционной стилистике мирной жизни, вросло в нее, а затем вновь было вовлечено в войну.

Такой, казалось бы, совершенно примитивный подход позволяет придать «общемировое человеческое лицо» истории России 20–30-х гг. Ведь в это время население большинства стран Европы проходило процесс адаптации к новой социальной реальности, появившейся после «большой войны». И здесь особенно перспективным представляется использование дихотомии «норма — аномалия». Мирное течение общественной жизни, используя понятие адаптивной нормы, можно считать нормальным ходом развития, а войну — патологическим, аномальным. Однако и в бытовом сознании, и в научной литературе не случайно возник термин «потерянное поколение», применяемый обычно для идентификации личности в межвоенном двадцатилетии. «Потерянность» рассматривается как утрата прежних ориентиров. Действительно, первая мировая война продемонстрировала всю жесткость надвигающейся индустриальной цивилизации. Россия, и без того отставшая от Запада в осуществлении процессов модернизации и индустриализации, оказалась в наиболее сложном положении. Даже в начале XX в. процесс переделки «человека русского» (патриархально крестьянского) в «человека индустриального» шел крайне медленно. Социальные потрясения 1917 г. еще больше осложнили ситуацию. Возврат к мирной жизни, оказавшийся непростым даже для Запада, был особенно сложен в России 20–30-х гг. и одновременно чрезвычайно интересен, если рассматривать его с позиций сочетания патологии и нормы.

Особенность историко-антропологических исследований, как отметил Ю. Н. Афанасьев, состоит в стремлении сформулировать «вопросы к прошлому, исходя из современного контекста…»[5]. В сегодняшней России и в сфере научного знания о ее прошлом проблемы социального добра и социального зла приобретают особое значение. Понимание их относительности и неразрывности чрезвычайно важно для процесса формирования открытого гражданского общества. И вероятно поэтому вопрос — что такое хорошо, а что такое плохо? — по отношению к нашей недавней истории не столь уж бестактен и бесполезен. Конечно, не следует ждать, что социальная теория, в данном случае концепция отклоняющегося поведения, сможет детально описать все многообразие исторической действительности. Ведь о законах общественного развития в строгом понимании теоретического знания вообще говорить нельзя. Ограничения — это базовая основа любой научной концепции. Истории трудно существовать в этих рамках. Однако использование понятия аномии в дюркгеймовском контексте позволит обратить внимание на ситуацию правового вакуума в советской России во всяком случае в начале 20-х гг., а впоследствии — на попытки возместить отсутствие необходимых обществу юридических норм неким социально-политическим давлением. Мертоновская же идея о рассогласованности между социокультурными целями и легальными способами их достижения как постоянном источнике роста девиантных проявлений дает возможность поставить вопрос о социально-экономическом неравенстве в российском обществе 20–30-х гг. Одновременно следует помнить об особом семиотическом смысле слова «норма» для советского человека. Советское государство было основано на строго нормированном централизованном распределении. «Нормы» существовали в системе снабжения продуктами питания, предметами быта; они действовали в жилищной сфере, регламентировали доступ к духовным ценностям. Закрепленные юридически и реально действующие в повседневной жизни, эти нормы, в свою очередь, оказывали серьезное воздействие на ментальность.

Что считалось нормальным, а что ненормальным в советском обществе в 20–30-е гг.? Ответ на этот вопрос составляет задачу книги. Самым простым способом найти ответ кажется анализ правовых норм 20–30-х гг. Они составляют общеобязательные, установленные и охраняемые государством правила поведения и зафиксированы в источниках совершенно определенного характера. Сложнее реконструировать нормы, действовавшие в сфере ментальности, названной Ф. Броделем «темницей, в которой заключено время большой длительности». Ментальные установки связаны с повседневной жизнью, которая весьма инерционна и инертна, и перемены в ней и ее стабильные нормы трудно уловимы. Кроме того, поле их фиксации весьма неопределенно. Для выявления того, что является нормой в историко-антропологическом плане, необходима специальная методика. Ее источниковедческий аспект сводится к обращению особого внимания на источники личного происхождения, к проведению их семантико-семиотического анализа. Однако, учитывая положение М. Фуко о несовпадении дискурсов и практик, а в данном случае представляемых и реально существовавших правил поведения, необходимо анализировать и документы партийно-государственного происхождения. Это связано с объективной взаимозависимостью норм права и ментальных норм, которые, таким образом, возможно реконструировать, исследуя не столько нормативные, сколько нормализующие суждения власти. Эти суждения не всегда имели силу закона (речь идет о документах коммунистической партии, комсомола, профсоюзов), но оказывали регламентирующее воздействие на повседневную жизнь, а, следовательно, и на ментальность населения.

Автор не предлагает единой методики исследования нормы и аномалии в ментальных представлениях всего советского городского социума. Более важным представляется выявить наличие этих феноменов в советской действительности. Именно поэтому в некоторых случаях исследовательское внимание сосредоточено на неких общих ситуациях, характерных для всех слоев населения. В ряде же случаев целесообразно выделение суждений о нормах и аномалиях в ментальности молодежи — социальной группы, где влияние новой идеологии было особенно ощутимым. Но, пожалуй, самое важное — это взаимосвязь структурных частей книги. Ее архитектоника должна отразить как основные проблемы социологии девиантного поведения, так и регламентирующее воздействие разного рода распределительных норм, характерных для советского общества 20–30-х гг.

Книга написана на региональном материале, и в качестве объекта изучения избрана повседневная жизнь Ленинграда 20–30-х гг. Сделано это, по меньшей мере, по трем соображениям. Во-первых, город на Неве в определенной степени представляет собой отклоняющееся явление культурологического свойства. Петербург по стилю своей повседневной жизни никогда не был традиционно российским городом. Как некий девиант, он выступает и в послереволюционный период, что объясняется его бывшим столичным положением. Кроме того, в петербурговедении существует очень устойчивое утверждение о вечной амбивалентности, двойственности социокультурной природы города на Неве. Она выражается в традиционно признаваемых дихотомиях: сосуществования города пышного и города бедного, элементов Запада и Востока, духа возмущения и духа растления, человечности и бесчеловечности, жизни и смерти, культуры и промышленности. Еще одна дихотомия — «норма — аномалия» в условиях Петрограда — Ленинграда может выглядеть особенно ярко. Во-вторых, работа с конкретно-региональным материалом позволяет обеспечить возможное и достаточное фундирование выводов. В книге использованы материалы, извлеченные из фондов бывшего Ленинградского Партийного архива, ныне Центрального Государственного архива историко-политических документов (ЦГА ИПД), Центрального Государственного архива Санкт-Петербурга (ЦГА СПб), Центрального Государственного архива научно-технической документации (ЦГА НТД), документального фонда Музея С. М. Кирова, Архива жилищного управления администрации Петроградского района. В-третьих, несмотря на продекларированное желание исследовать явление «нормы» и «аномалии» в советской ментальности, автор не может уйти от соблазна описать реалии повседневной жизни Петрограда — Ленинграда между двумя мировыми войнами. Этот период еще недостаточно изучен в традиционном петербурговедении, в котором сегодня преобладает архитектурно-искусствоведческий взгляд на историю города на Неве. Однако этот исследовательский метод не универсален. Более того, невозможно даже частичное воссоздание характеристик городской среды 20–30-х гг. Это, помимо прочего, связано с трудностями реконструкции пространственно-предметного контекста городской жизни в рассматриваемый период. 30-е гг. отразились на внешнем облике Петербурга, чего совершенно невозможно сказать об эпохе НЭПа. Яркие приметы городской культуры того времени почти полностью уничтожены. Их визуальный образ сохранился, правда, в фотографиях, живописи, графике, образцах плакатов и реклам. Но сегодня они представляют собой раритеты, чаще всего уникальные экспонаты. В вербальной же форме жизнь Петрограда — Ленинграда эпохи НЭПа прекрасно зафиксирована многочисленными письменными источниками, как опубликованными, так и хранящимися в архивах. И сделать их доступными современным петербуржцам не сложно для историка-профессионала.

Исследование норм и аномалий повседневной жизни Ленинграда 20–30-х гг., таким образом, позволит не только взглянуть с еще одной, нетрадиционной, точки зрения на социокультурные процессы, развивавшиеся в советском обществе в это время. В книге предпринята попытка показать и тот особый петербургский дух, стиль поведения, а по сути — петербургскую ментальность, сохраняющуюся несмотря на острые социальные катаклизмы; продемонстрировать неоднозначность процесса превращения бывшей столицы Российской империи в «великий город с провинциальной судьбой», стихийное сопротивление насильственной провинциализации Петербурга.

Глава I

Традиционные аномалии и советская специфика

История нового общества, создание которого началось в России после октябрьского переворота 1917 г., традиционно изображалась в советской историографии как успешно развивающийся поступательный процесс. Особенно это касалось переустройства повседневной жизни, семейного уклада, системы домашнего хозяйства, жилища, сферы досуга, — того, что оказывало непосредственное влияние на формирование облика «нового человека». Довольно часто в советской литературе писали о быстром и безвозвратном искоренении так называемых пережитков или родимых пятен капиталистического прошлого: пьянства, преступности, проституции, самоубийств. В связи с этим совершенно непонятным становился, с одной стороны, тот пафос, с которым в советском государстве все же велась перманентная борьба с «пережитками», а с другой — размах их рецидива на современном этапе. В весьма сомнительное положение советские историки попали, как представляется, по двум причинам. Во-первых, сведения о количестве алкоголиков, наркоманов, бандитов, насильников, проституток и т. д. до недавнего времени относились к числу секретных и были практически недоступны. Во-вторых, сказывалась и явная слабость внедрения в процесс исторического познания социальных теорий и, в частности, концепции девиантного поведения. И в теории, и в повседневной практике выделяются так называемые позитивные девиации — политическая активность, экономическая предприимчивость, научная и художественная одаренность — и отрицательные отклонения. Выявление и положительного, и отрицательного качества в этих феноменах осуществляется с помощью установленной нормы. Однако при всей относительности социальных норм, по которым оцениваются отклонения, существуют формы поведения, всегда негативно характеризуемые с позиций общечеловеческих ценностей. Это пьянство, преступность, проституция, суицид.

До середины 80-х гг. существование этих явлений историки объясняли в основном остатками пережитков капитализма в сознании людей. В условиях монополии коммунистической партии и идеи о безусловно прогрессивном развитии советского строя нереальна была даже постановка вопроса о возможности применения теории девиантности. Наличие пьянства, преступности, проституции, суицида в структуре российской повседневности 20–30-х гг. историки в целом никогда не отрицали, понимая абсурдность подобного отрицания. Однако изучение их в историческом аспекте с позиций концепции аномии и ретритизма не велось. Любые отклонения от нормы рассматривались преимущественно с политических позиций. Такой характер, например, носила довольно прогрессивная для своего времени книга Г. Л. Смирнова «Советский человек», где впервые в историко-социальном плане была сделана попытка рассмотреть типы антиобщественной личности. Но не только идеологические шоры не позволяли советским историкам воспользоваться концепциями Э. Дюркгейма, Р. Мертона, Г. Зиммеля и др. Историческая наука в советском варианте в основном носила описательный характер, ее обобщения являлись не столько результатом анализа источников, сколько констатацией наличия в них той или иной информации. Документы же 20–30-х гг. зафиксировали именно процесс «борьбы с пережитками прошлого» — пьянством, проституцией, самоубийствами. Тем не менее, российская повседневность 20–30-х гг. предоставляет обширное пространство для рассмотрения концептуальных установок теории аномии и ретритизма на разнообразных исторических источниках. Но самое важное состоит в том, что отклонения представляют собой зеркало общественных норм.

§ 1. Пьянство

«Всякое мирское дело (на Руси. — Н. Л.) непременно начиналось пиром или попойкой, и поэтому в социальной жизни народа напитки имели огромное значение», — писал в 1868 г. известный русский историк и литератор И. Г. Прыжов[6] — знаток российской ментальности и повседневности. Эти слова могут навести на мысль о том, что потребление алкоголя является нормой жизни, а отнюдь не патологией. В конце 80-х гг. в бывшем Советском Союзе, по данным массового обследования среди взрослого населения, абсолютные трезвенники составляли всего 3–4 %, остальные 96–97 % употребляли спиртное. При этом настоящих алкоголиков, то есть лиц, страдающих заболеванием, вызванным длительным злоупотреблением алкоголем и характеризующимся физиологической потребностью и влечением к нему, из них было тоже всего лишь 3–4 %[7]. Эти цифры, не имеющие непосредственного отношения к историческому периоду, рассматриваемому в книге, тем не менее могут продемонстрировать сложность определения понятий «норма» и «аномалия» в отношении такого традиционного явления повседневной жизни, как пьянство.

Спиртные напитки в семиотическом контексте, равно как и формы борьбы с алкоголизмом, составляют неотъемлемую часть культурно-антропологического процесса. В народной традиции досуг и многие другие стороны повседневности связаны с питьем спиртосодержащих жидкостей, виды которых, а также ритуалы и допустимые нормы потребления, носят ярко выраженный национальный и социо-культурологический характер. Алкоголь нередко является частью обрядности, сопровождающей переходы от одной формы жизни к другой — свадебные торжества, вступление в мужские союзы, поминки на похоронах и т. д., а также входит в христианский обычай причастия. Отрицание значимости спиртных напитков для того и иного ритуала нарушает его знаковую завершенность и меняет, а нередко и принижает его смысл, что неизбежно ведет к изменениям в ментальности населения. Не удивительно, что идеологические структуры часто манипулируют отношением народа к выпивке, прекрасно оценивая ее кодовое содержание. В культурологическом ключе полное отрицание алкогольных напитков можно рассматривать как своеобразный способ нарушения так называемой адаптивной нормы. Она отражает допустимые пределы изменений, при которых целостность той или иной системы, в том числе и структуры ментальности, не нарушается. В определенной мере абсолютно трезвеннический образ жизни можно считать явлением аномальным.

Это утверждение имеет право на существование и потому, что властные структуры, как правило, заинтересованы в изготовлении и продаже алкоголя, являющегося при режиме государственной монополии на спиртные напитки важным источником пополнения национального бюджета. Таким образом, трезвенники, сами того не ведая, способны пробить брешь в государственных ресурсах. Одновременно алкоголики, исправно и активно покупающие водку, вина, пиво и т. д., — физически неполноценные люди и экономически нерентабельные работники — составляют общественный балласт и создают серьезную угрозу утраты генофонда населения. Кроме того, эта группа создает массу проблем для собственных семей, наиболее склонна к правонарушениям и т. п., что тоже не позволяет назвать ее поведение общественной нормой.

Таким образом, с государственно-экономической, социально-культурной и бытовой позиций девиантами являются как алкоголики, так и абсолютные трезвенники. В данном случае нормой следует назвать образ жизни умеренно пьющих, коими, согласно данным уже приведенного обследования, считают себя более 70 % населения. Эти люди в достаточном объеме пополняют государственную казну, время от времени приобретая спиртные напитки, адекватны в своих бытовых практиках историко-культурным традициям и, благодаря соблюдению меры в потреблении спиртного, являются полноценными работниками, законопослушными гражданами и способны выполнять свои репродуктивные функции. Для сохранения стабильности данной нормы, тем не менее, требуются значительные усилия как властных структур, так и отдельных личностей. Государству необходимо соблюсти меру в производстве и реализации спиртосодержащей продукции, не превращая ее в главный источник пополнения бюджета. В личностном же аспекте важна стратегия выживания, ценностные установки, уровень психологического здоровья. Не менее важным для укрепления нормы является и отношение к аномалии. Трезвеннический образ жизни, хотя и является отклонением, не представляет серьезной социальной опасности и не требует, в отличие от алкоголизма, особого отношения государства. Важную роль играют формы социального контроля, опирающиеся на систему нормализующих суждений власти.

Историческая традиция свидетельствует, что в российской ментальности на протяжении многих веков неизменно присутствует отрицательное отношение к пьянице, настороженность — к абсолютному трезвеннику и позитивная оценка умеренно пьющего. Значительно более противоречивой является политика государства в области производства и потребления спиртного. Не удивительно, что в русской истории коренные перемены оказывались связанными с вопросом об алкогольных напитках и пьянстве. Многие крупные российские государственные деятели уделяли особое внимание проблеме отношения к спиртному. При Иване Грозном впервые на Руси появилась система казенной продажи тогдашних алкогольных напитков — меда и пива. Алексей Михайлович (Тишайший) запретил частные кабаки. Крупный российский реформатор С. Ю. Витте ввел в 1895 г. винную монополию. При последнем русском императоре Николае II в 1914 г. был принят закон, запрещающий свободную продажу спиртного.

Большевики столкнулись с «пьяной проблемой» уже в первые дни октябрьского переворота 1917 г. В конце ноября — начале декабря в Петрограде произошли знаменитые винные погромы, с которыми правительство В. И. Ленина довольно быстро и успешно справилось. Более трудной для него оказалась задача сформулировать собственный взгляд на вопросы производства и потребления алкоголя, определить, что является нормой, а что носит аномальный характер.

Новая власть поначалу вообще не собиралась заниматься продажей спиртного на государственном уровне. Несколько нормативных актов периода «военного коммунизма», в частности, декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими» (май 1918 г.) и декрет «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ» (декабрь 1919 г.) были скорее продолжением политики тотальной национализации всех видов производства.

Утопические воззрения большевиков на возможность пополнять бюджет без торговли вином особенно ярко проявились после окончания гражданской войны. В ленинской концепции построения социализма в России не было места спиртному как источнику добычи «легких денег». В мае 1921 г. на X Всероссийской конференции РКП(б) В. И. Ленин заявлял, что «…в отличие от капиталистических стран, которые пускают в ход такие вещи, как водку и прочий дурман, мы этого не допустим, как бы они не были выгодны для торговли, но они ведут нас назад к капитализму…»[8]. В марте 1922 г. на XI съезде РКП(б) Лениным вообще был поставлен вопрос о категорическом недопущении «торговли сивухой» ни в частном, ни в государственном порядке[9]. В определенной мере это можно истолковать как объявление трезвости законом повседневной жизни. Во всяком случае, нормализующие суждения власти не способствовали созданию материальной основы потребления алкоголя — производству спиртных напитков. Кроме того, большевики считали необходимым полностью изменить бытовые традиции. Известно, что в российской повседневной практике выпивкой сопровождались многие религиозные обряды. Вторжение советских властных структур в сферу «обычного права» церкви — контроля за брачно-семейными отношениями, вопросами рождения и смерти, влекло за собой их политизацию, сопровождавшуюся искоренением привычных обрядовых деталей, в частности, употребления алкоголя в ритуальном значении. Конечно, четко выцелить, что в данном случае первично, а что вторично: борьба с религией или с алкоголем, — сложно. Но характерное для большевиков приписывание церкви стремления к спаиванию народа, особенно в дни религиозных праздников и в моменты исполнения треб, удивительным образом создавало основу для объявления абсолютной трезвости нормой жизни в коммунистическом и атеистическом обществе. А именно такое общество планировалось построить.

Полный отказ от спиртного в иллюзорных представлениях большевиков носил антибуржуазный характер. Безалкогольный досуг сознательных пролетариев должен был стать антиподом практик повседневной жизни высших слоев царской России. Представления идеологов и руководителей советского государства о природе алкоголизма тоже носили утопический характер. Новая власть восприняла традицию отрицательного отношения к пьянству. Но оно было объявлено пережитком капитализма, проявлением, как выразился Ленин на II Всероссийском съезде профсоюзов, «…традиционной психологии капиталистического общества»[10]. Программа РКП(б) причислила злоупотребление спиртным к «социальным болезням», развивающимся на почве общественной несправедливости. Предполагалось, что при социализме не будет причин, порождающих пьянство. Пока же развитию порока отчасти должен был воспрепятствовать декрет правительства «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ». Он в определенной мере подтверждал «сухой закон» 1914 г. Кроме того, по инициативе Ленина в план ГОЭЛРО было внесено дополнение следующего содержания: «Запрещение алкоголя должно быть проведено и далее в жизнь, как безусловно вредного для здоровья населения»[11]. Эта последняя фраза характеризует свойственную большевистскому режиму хаотичность и непоследовательность при решении многих вопросов. Запрещая продажу алкоголя, большевики одновременно заявляли, что у рабочих и нет особой потребности в нем. А разработав в декрете «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта…» систему наказаний за появление в нетрезвом виде в общественных местах, властные структуры не добивались осуществления ее на практике, уповая на сознательность революционного народа.

Действительно, большевики явно идеализировали облик рабочего класса — того социального слоя, который должен был определить моральный климат в новом обществе. Ленин, по воспоминаниям К. Цеткин, совершенно серьезно считал, что «пролетариат — восходящий класс… не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем»[12].

Идеологи и руководители пролетарской революции не могли себе представить, что злоупотребление спиртными напитками — порок достаточно живучий. В классической теории девиантности алкоголизм связан с состоянием аномии, при котором особенно ощутимы подмеченные Мертоном жесткие ограничения доступа большей части населения к специфическим символам успеха[13]. Реакцией на подобную общественную ситуацию в большинстве случаев является отклонение от обычных форм поведения, и виды этого отклонения различны — от откровенного бунта до ретритизма (ухода от действительности). Ретритизм выражается, прежде всего, в пьянстве и наркомании. В своих более поздних работах Мертон разграничивал аномию в обществе в целом и аномию как состояние индивида[14]. В последнем случае человек, избравший алкоголь и наркотики как способ ухода от действительности, тяготится не абстрактной ситуацией социального неравенства в целом, а собственной социальной неустроенностью. Люди, испытывающие подобные чувства, наличествуют в любом обществе[15].

[1] Гилинский Я. И. Социология девиантного поведения и социального контроля: Краткий очерк // Рубеж. 1992. № 2. С. 56.

[2] Цит. по: Гилинский Я. И. Социология девиантного поведения и социального контроля: Краткий очерк // Рубеж. 1992. № 2. С. 53.

[3] Подробнее см.: Гилинский Я., Афанасьев В. Социология девиантного (отклоняющегося) поведения. СПб., 1993. С. 24, 25; Монсон П. Современная западная социология. СПб., 1992. С. 178–184.

[4] Dunham V. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge, 1979.

[5] Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. Т. I. М., 1997. С. 16.

[6] Прыжов И. Г. История кабаков в России. М., 1992. С. 34.

[7] Коммунист. 1990. № 7. С. 54.

[8] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 326.

[9] Там же. Т. 45. С. 120.

[10] Там же. Т. 37. С. 449.

[11] План электрификации РСФСР: Доклад VIII съезду советов государственной комиссии по электрификации России. М., 1955. С. 174.

[12] Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М., 1955. С. 50.

[13] Социология преступности. М, 1966. С. 401.

[14] A Nomie and Deviant Behaviour. New York — London. 1966. P. 235–236.

[15] Гилинский Я., Афанасьев В. Социология девиантного (отклоняющегося) поведения. СПб., 1993. С. 56.