Гул как будто не такой сильный и, главное, не такой непрерывный.
А вдруг все кончилось? Как бывает при отступлении? Ведь должен же быть какой-то промежуток между теми, что убегают, и другими, теми, что настигают?
И ей стало страшно, что гул прекратится.
Что, если это уже они? Если промежуток между одними и другими пройден, пока она спала?
Удары колокола. Это в лицейской часовне. Это пробило четверть.
Звезды меркнут. На востоке над вершиной холма небо побледнело. Светает.
Может, уже идут немцы… Немцы, которые с наступлением утра будут обходить дома и брать способных носить оружие мужчин… И молодежь тоже…
Мать подошла к кровати, где все еще храпел муж. Она постояла в нерешительности, но потом сжала рукой его плечо, слегка встряхнула. Храп прекратился. Отец ворчит, потом приподымается на локте:
— Что случилось?
— Вставай, вставай.
— Что случилось?
— Мне кажется, что теперь идут боши.
— Что ты выдумываешь!
— Вставай, Гастон, надо узнать, что делается.
Отец сел на кровати. Он почесывает шею.
— Но как ты собираешься это узнать?
— Надо пойти посмотреть.
— Если это они, лучше сидеть дома. Ночью никогда не знаешь, что может случиться.
— Мне неспокойно. Если еще есть время, я бы хотела отправить Жюльена.
Отец не шевелится. Мать настаивает.
— Вставай, пойдем, пойдем вместе.
Отец встает. Нащупывает одежду. Мать уже на лестнице. Она слышит, как он натыкается на кресло и ворчит:
— Ну и ночь… Господи, ну и ночь!
32
В кухне мать зажгла карманный фонарик и посмотрела на будильник. Двадцать минут второго. Она погасила фонарик и открыла дверь. Отец уже вышел на крыльцо.
— Ну, что ты собираешься делать? — спросил он.
— Дойдем до конца нашей улицы.
Они вышли из сада. На Школьной нет никого, только кое-где чуть виден свет. Они пошли дальше, держась поближе к заборам, и остановились метрах в двадцати от перекрестка.
— Говорят по-французски, — сказала мать.
— Вот видишь.