Советская ведомственность: читать начало книги онлайн

После войны в ходе постепенной демобилизации советского общества происходила и нормализация идеи коллектива. Одной из первых социальных наук, где коллективы перестали быть единичными и вышли за пределы детской педагогики, стало право. Так, в середине и конце 1940‑х годов советский юрист Сергей Братусь развивал теорию трудового коллектива в гражданском праве. По его мнению, именно трудовые коллективы предприятий и организаций в советской экономической и юридической практике были субъектами гражданского права и аналогами юридических лиц буржуазного права[577]. Но чем являлись коллективы помимо правовой формы – остается непонятным. Похожую формулировку мы встречаем и в первом издании Большой советской энциклопедии (1926–1947), в котором коллектив «обозначает признанного государством носителя государственной или колхозно-кооперативной собственности»[578]. Своих свойств у коллектива еще не было, это просто интерпелляция государством.

Подробнее остановимся на используемом мной подходе Александра Бикбова, который первым осуществил исследование сетки понятий советского социального и политического языка[579]. Бикбов спорил с популярным представлением[580], что советский и особенно позднесоветский язык невозможно воспринимать содержательно, так как это словесная эквилибристика обоснований гирляндами цитат и концепций текущих интересов Советского государства. С его точки зрения, для отслеживания трендов движения советских понятий их нужно рассматривать не поодиночке, а как своего рода силовое поле, в котором каждое из понятий связано с несколькими другими и образует семантический узел. Таким образом, каждое историческое понятие, в том числе и советское, – это ассоциативный ряд, который в ходе исторического развития плавно переходил от исходного значения к родственному и вплоть до противоположного. История понятия для Бикбова становилась сменой силовых полей в языке и сменой понятийных узлов в силовых полях. По этой смене мы можем судить о переменах уже не только в языке, но и в обществе.

Бикбов отмечал, что вместе с оттепелью и критикой культа личности Сталина в советском языке происходил семантический сдвиг. Будучи ориентированным на поиск врага и мобилизацию, язык классовой борьбы постепенно сходил на нет, сменяясь доктриной мирного сосуществования. Противостояние с капиталистическим миром на дискурсивном уровне было переведено в основном в плоскость экономических достижений, одним из критериев которых было личное потребление на душу населения. Этот критерий открыл молодой советской социологии дорогу к изучению социалистической личности, ее труда, досуга и быта, а заново институционализированной советской психологии позволил заняться вопросами формирования личности при социализме. Такие либерально настроенные молодые социологи, как И. Кон, В. Ядов, А. Здравомыслов, формировались как исследователи, разрабатывая проблемное поле социалистической личности.

Легализация наук, ставящих в фокус своего внимания личность, сопровождалась, как писал Бикбов, дискурсивным отступлением формулы советских классов – рабочего класса, колхозного крестьянства и межклассовой прослойки интеллигенции[581]. Эта формула продолжала быть в ходу, но аналитически она, видимо, уже мало удовлетворяла советских лидеров. В 1930–1940‑х годах сталинской Коммунистической партии, чтобы разбираться в обществе и его понимать, было достаточно классово ориентированной исторической науки, в то время как постсталинское руководство уже посчитало нужным усложнить картину мира социологией и психологией. То есть признало, что в советском обществе происходило что-то помимо партийных программ и законов исторического материализма и это «что-то» нужно было специальным образом изучать.

В этой связи обратим внимание, что во втором издании Большой советской энциклопедии (1950–1958) коллектив – это уже «объединение лиц, связанных совместной работой, общими интересами и целями»[582]. Точно такое же определение дал Словарь современного русского литературного языка, изданный в 1956 году[583]. Вторым значением он обозначал людей, связанных совместной работой в одной организации. В этих определениях исчезала интерпелляция государства. Коллектив превращался в социальный феномен людей, объединенных преимущественно трудом и организационной принадлежностью.

Ил. 1. Кадр из фильма «Премия» (1974): запечатлено заседание парткома строительного треста, на котором идет обсуждение плана и премий коллективу. Режиссер-постановщик – Сергей Микаэлян, главный оператор – Владимир Чумак

Хархордин отмечал, что Хрущев, апеллируя к ленинским нормам, начал кампанию по коллективизации жизни, которая продолжалась до середины 1960‑х годов и должна была возродить в советских людях энтузиазм времен революции и «военного коммунизма»[584]. В числе хрущевских преобразований можно назвать коллективизацию премиальной части зарплат (размер индивидуальной премии рабочего стал зависеть от коллективного выполнения плана), коллективные собрания с целью порицания прогульщиков и лентяев, товарищеские суды по месту работы и месту жительства, а также систему добровольных народных дружин. После 1964 года практики хрущевского коллективистского наступления остались, но рутинизировались и обрели характер общественной нормы. Для нашего исследования важно, что на языковом и понятийном уровне они, кажется, не оставили особых следов. Это указывал и Бикбов, для которого основной новацией оттепельного семантического сдвига была реабилитация понятия личности, а коллектив выступал как консервативная дополнительная лексема в дихотомии личность–коллектив.

Использование в научных и идеологических работах лексемы «личность» имплицитно подрывало официальное представление о советском обществе как о все еще классовом обществе, хотя эти классы и находились в политическом союзе. Поскольку возможно было говорить о социалистической личности вообще, то подразумевалось, что советское общество более-менее гомогенно и не нуждалось в дальнейшей дифференциации. При этом 1960–1970‑е годы – это время расцвета советских «конкретных» социологических исследований, в которых общество в технических целях неограниченно дифференцировалось на почти бесчисленные отраслевые и профессиональные группы[585]. Допустимость и возможность безграничной дифференциации подчеркивали однородность советского общества в смысле «истинных» историко-материалистических классовых форм. Конституция 1977 года выразила эту однородность в политической формуле единого советского народа.

Похожим на социологию образом дело обстояло и в позднесоветской психологии. У последней было два корня: теоретический деятельностный подход Л. С. Выготского и А. Н. Леонтьева и более практическая школа, ориентированная на вопросы педагогики и дефектологии (для удобства можно связать ее с именем глорифицированного к тому времени Макаренко). Если первое направление было серьезно погружено в философскую проблематику и работало, например, с вопросами происхождения мышления, то второе сосредоточивалось на непосредственном воспитании человека и в этом смысле смыкалось с идеологическими задачами советской системы.

Ил. 2. Кадр из диафильма «Трудовые коллективы» (1983). Автор фильма – Н. Орлова, художник-оформитель – Е. Лехт. Источник: https://diafilmy.su/1387-trudovye-kollektivy.html

В 1960–1970‑х годах, когда советская психология также обратилась к тематике личности, удачной идеей, способной объединить теоретическую глубину деятельностного подхода с практическими задачами педагогики и инженерной психологии, стала концепция малых групп как кузниц личности. В этом направлении развивалось поле советской социальной психологии в лице Б. Г. Ананьева, Г. М. Андреевой, А. А. Бодалева, А. В. Петровского. Наконец, в 1979 году группа психологов под руководством А. В. Петровского разработала «стратометрическую концепцию коллектива»[586], которая была оценена в советской науке как прорыв. Петровский и его коллеги полагали, что каждый коллектив имел многослойную структуру, которая состояла из нескольких слоев или страт взаимодействия. Ядром коллектива являлась общая деятельность, основанная на принятии группой единых целей.

В начале 1970‑х годов семантические узлы личность–коллектив начали менять силовое поле советского языка и в политической плоскости. Я полагаю, что это было связано с деятельностью философа и социолога Н. И. Лапина. В начале 1970‑х годов Лапин некоторое время руководил академическим Институтом конкретных социальных исследований, а уже в перестроечное время возглавлял Институт философии АН СССР, то есть был частью советского интеллектуального истеблишмента. В 1968–1973 годах группа социологов под его руководством изучала «соотношения планируемых и спонтанных процессов в социальной организации промышленных предприятий»[587]. Итогом этой работы стала «концепция социальной организации предприятия (и его трудового коллектива) как системы социальных групп, возникающей на стыке системы рабочих мест и социально-профессиональной структуры общества». Печатного оформления этой концепции в публичном доступе, видимо, не существует (сам Лапин писал, что по итогам исследования в Совет министров СССР была направлена аналитическая записка, следы которой теряются), но зато обогащенный работой Н. И. Лапин пишет развернутую статью по термину «коллектив» для третьего издания Большой советской энциклопедии (1969–1978).

В ней автор называл коллектив одной «из важнейших ячеек социалистического общества» и «относительно компактной социальной группой, объединяющей людей, занятых решением конкретной общественной задачи»[588]. То есть из эпифеномена первого издания БЭС и малозначимого феномена второго издания коллектив перешел в разряд системообразующих явлений, которое по значимости оставило позади семью (так как оригинальный афоризм Маркса про ячейку общества был посвящен ей). В зависимости от вида деятельности Лапин различал трудовые, учебные, военные, бытовые и прочие коллективы, но основное место в обществе он отводил трудовым и особенно производственным. Существующие в Советском Союзе коллективы двигались к своим зрелым коммунистическим формам, а их функция носила двоякий характер: во-первых, решение задачи, ради которой собирался коллектив, а во-вторых, воспитание индивидов так, чтобы их интересы и интересы общества сочетались. Структура любого коллектива определялась его задачами, но в качестве примера ступеней многоступенчатого коллектива автор приводил бригаду, цех и завод.

Ил. 3. Кадр из диафильма «Трудовые коллективы» (1983). Автор фильма – Н. Орлова, художник-оформитель – Е. Лехт. Источник: https://diafilmy.su/1387-trudovye-kollektivy.html

Первичным уровнем коллектива Лапин считал малую группу и в написанной им же статье о малой группе относил этот феномен к области социальной психологии, считая ее простейшим видом социальной группы. Именно на таком элементарном уровне взаимодействия в советском обществе начинала формироваться специфическая социальность: «При социализме коллективистские отношения сотрудничества и взаимной помощи… превращают М. г. в сфере труда в первичные трудовые коллективы, где непосредственно сочетаются интересы общества, коллектива и личности»[589]. Статью о коллективах Лапин завершал политическим указанием, что именно в коллективах играли важную роль ячейки массовых организаций – партии, комсомола, профсоюза и др.

Эти идеи не остались результатом индивидуального мышления Лапина, а со второй половины 1970‑х годов начали имплементироваться в советское законодательство и реформистскую политическую практику. Так, в описывающей устройство СССР первой главе Конституции 1977 года вслед за общественными организациями страны упоминались трудовые коллективы, которые «участвуют в обсуждении и решении общественных и государственных дел…»[590]. Далее, в 1983 году был принят Закон о трудовых коллективах, в котором трудовой коллектив уже назывался «основной ячейкой социалистического общества», а исходным источником власти на предприятии объявлялось собрание трудового коллектива[591]. В 1987 году в силу вступил Закон о государственном предприятии, для которого трудовой коллектив на правах «хозяина общенародной собственности» был основным субъектом вводимого на предприятиях самоуправления и выборности руководителей всех уровней – от бригадира до директора завода[592]. Наконец, даже законы о начале приватизации в РСФСР и РФ не сомневались в существовании трудовых коллективов. Они содержали указание, что решение о формах акционирования предприятия может принимать только трудовой коллектив[593].

Таким образом, в СССР идея коллектива, бывшая плодом преимущественно педагогических и утопических исканий отдельных энтузиастов постреволюционных лет, постепенно стала предметом интереса заново утвердившихся социальных наук позднесоветского времени. При этом эта интенция развивалась в понятийной связке личность–коллектив. Начиная с 1970‑х годов коллективы, особенно промышленные трудовые коллективы, виделись уже реально существующим уровнем социальности, более того, основным звеном социальной организации и стратификации советского общества. Наконец, в 1980‑х годах трудовые коллективы советских предприятий превратились в основные социальные субъекты и объекты приложения реформистских усилий правительства.

До сих пор мы рассматривали выработку понятия «трудового коллектива» и использование его для обозначения работников промышленных предприятий сверху. Перейдем к использованию этого понятия в качестве способа самоидентификации снизу и тем практикам, которые этот процесс сопровождали.

Как описание политического субъекта, а не только как идеологическое и правовое понятие трудовой коллектив используется на излете перестройки, когда рабочие отдельных отраслей промышленности активно участвовали в политике страны. Можно вспомнить протестные шахтерские коллективы Кузбасса, Донбасса и Воркуты[594], а также инспирированные сверху в противовес народным фронтам лоялистские интердвижения (преимущественно коллективы машиностроителей). Пожалуй, самым оригинальным подобным политическим союзом был Объединенный совет трудовых коллективов Тирасполя (ОСТК), который сформировался в 1989 году как собрание директоров и представителей от предприятий города, а пару лет спустя стал стороной гражданской войны и повивальной бабкой приднестровской непризнанной государственности[595].

Этот и другие похожие сюжеты несли в себе слишком мощный заряд политической борьбы и канализировали слишком много общественных интересов, чтобы в них можно было спокойно изучать только советские фабрично-заводские общности. Поэтому для целей исследования я обращаюсь сразу к следующему этапу существования трудовых коллективов – их выступлениям в ходе борьбы за приватизацию и деприватизацию предприятий в России 1990‑х годов и тому, как эти выступления высвечивали социальную структуру постсоветской промышленности.

Российская приватизация мыслилась как способ уйти от административных отношений в экономике, заменить их на рыночные и тем самым повысить эффективность функционирования предприятий. В ее основе лежало идеологическое убеждение руководителей государства, что достаточно отпустить цены, а также снять предприятия с государственного баланса, чтобы рыночные отношения заработали[596].

На практике советские экономические и социальные формы вели себя иначе, чем от них ожидали технократы из правительства Е. Гайдара. На сплошную приватизацию, свободное ценообразование и попытку создать в стране структурную безработицу бывшие советские предприятия ответили пакетом контрмер: перешли на бартер, отказались платить поставщикам, перевели работников в отпуска. Апеллируя к интересам трудовых коллективов, они отказывались переходить к сплошным увольнениям[597].

Экономист Владимир Полтерович назвал происходящее в России в 1992–1993 годах «битвой правительства с трудовыми коллективами»[598]. Сталкивались два принципиально разных подхода к промышленности: правительство Гайдара пыталось изменить принципы ее функционирования, заставить предприятия сократить издержки и начать работать на рынок, в то время как «красные директора» старались в первую очередь физически сохранить свои производственные мощности и трудовые коллективы, переждать кризис, законсервировав производство до лучших времен.

Дело в том, что советское промышленное предприятие даже на уровне структуры своего управления было не приспособлено к рыночной логике. Британский промышленный социолог Саймон Кларк, в 1990‑х годах работавший с крупными российскими предприятиями, отмечал, что в советской индустриальной иерархии вторым человеком на заводе после директора всегда был либо его заместитель по производству, либо главный инженер. То есть главным было поддержание самого процесса производства, а реализацией продукции занималось государство[599]. Рыночные реформы перевернули эту ситуацию, советский индустриальный менеджмент оказался в ситуации рыбы, из аквариума которой вылили воду и предложили выживать самостоятельно.

Катастрофическая внешняя конъюнктура рынка и постсоветского государства дополнялась роспуском советской системы «треугольника» (партия, профсоюз, администрация) внутри предприятий, которая балансировала единоличную директорскую власть. Таким образом, приватизация одновременно дала директорскому корпусу новые возможности, которые можно было путем различных микрополитических стратегий конвертировать в отношения собственности[600].

Экономист Станислав Меньшиков отмечал, что, как оказалось, новые собственники в массе не были заинтересованы в реинвестировании прибыли в свои мощности. Он связал такое хищническое поведение с механизмом проведения российской приватизации. Поскольку собственникам предприятия доставались по заниженным в разы ценам, то их наиболее экономически рациональное поведение состояло в том, чтобы либо выжать максимум продукции из старого оборудования, после чего продать предприятие, либо вложить минимум средств, увеличить рыночную стоимость предприятия и также перепродать его[601]. Спекуляции вокруг приватизированных предприятий обошлись России в половину промышленного потенциала страны, утраченную в годы реформ[602].

В итоге вторая половина 1990‑х годов отмечена увеличением протестов работников приватизируемых предприятий. На 1996–1997 годы приходился всплеск стачечной активности[603], а в 1998–1999 годах при уменьшении общего количества забастовок выросло число захваченных своими трудовыми коллективами предприятий[604]. В своем диссертационном исследовании[605] я подробно изучил четыре случая захватных стачек предприятий от имени трудовых коллективов в 1998–1999 годах. Речь идет о Выборгском целлюлозно-бумажном комбинате (ВЦБК), Комбинате цветной печати в Санкт-Петербурге (КЦП, бывшая Императорская карточная фабрика), Ленинградском металлическом заводе (ЛМЗ) и Ясногорском машиностроительном заводе (ЯМЗ). Это довольно радикальные случаи, которые, однако, позволяют прояснить норму и структуру социальных и производственных отношений в те годы.

[577] Братусь С. Н. Юридические лица в советском гражданском праве (Понятие, виды, государственные юридические лица). М.: Юридическое издательство, 1947.

[578] Коллектив // Большая советская энциклопедия. Первое издание. Т. 33. М., 1938. С. 345.

[579] Бикбов А. Т. Грамматика порядка. С. 182–195.

[580] Имплицитно оно содержится еще в концепции тоталитарной школы, но современный научный вид ему придала известная книга Алексея Юрчака: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

[581] Бикбов А. Т. Грамматика порядка. С. 195–238.

[582] Коллектив // Большая советская энциклопедия. Второе издание. Т. 21. М., 1953. С. 612.

[583] Коллектив // Словарь современного русского литературного языка. Т. 5. М.; Л., 1956. С. 1163.

[584] Хархордин О. В. Обличать и лицемерить. С. 384.

[585] Nealy Jr. J. A. Ovsei Shkaratan and the Soviet Social Structure after Stalin // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2022. Vol. 23. № 1. P. 77–102.

[586] Психологическая теория коллектива / Ред. А. В. Петровский. М.: Педагогика, 1979.

[587] Здесь и далее цитата с личной страницы на сайте Института философии РАН, из раздела «Профессиональные достижения», который, предположительно, был написан самим Лапиным. https://iphras.ru/lapin.htm.

[588] Коллектив // Большая советская энциклопедия. Третье издание. Т. 12. М., 1973. С. 425.

[589] Малая группа // Большая советская энциклопедия. Третье издание. Т. 15. М., 1974. С. 276–277.

[590] Конституция (основной закон) СССР 1977 года // Сеть правовой информации «КонсультантПлюс». https://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi? req=doc&base=ESU&n=514#6D2bwWUX04f3d7rK (дата обращения: 02.10.2024).

[591] Закон о трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предприятиями, учреждениями, организациями // Библиотека нормативно-правовых актов СССР. www.libussr.ru/doc_ussr/usr_11617.htm (дата обращения: 02.10.2024).

[592] Закон о государственном предприятии (объединении) // Библиотека нормативно-правовых актов СССР. www.libussr.ru/doc_ussr/usr_14078.htm (дата обращения: 02.10.2024).

[593] Закон Российской Федерации от 03.07.1991 № 1531-1 «О приватизации государственных и муниципальных предприятий в Российской Федерации» // Сеть правовой информации «Консультант Плюс». http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_13731/ (дата обращения: 02.10.2024).

[594] Шаблинский И. Г. Рабочее движение и российская реформа. Документально-аналитический очерк. М.: Институт государства и права РАН, 1995.

[595] Бабилунга Н. В., Бомешко Б. Г., Шорников П. М. Государственность Приднестровья: история и современность. Бендеры: Полиграфист, 2007. См. также сборник документов о Приднестровской войне, в котором становлению ОСТК посвящен отдельный том: Непризнанная республика: очерки, документы, хроника. Т. 4. Документы общественно-политических объединений Приднестровья. М.: ЦИМО, 1999.

[596] Reddaway P., Glinski D. The Tragedy of Russia’s Reforms: Market Bolshevism against Democracy. Washington: United States Institute of Peace Press, 2001; Авен П., Кох А. Революция Гайдара: история реформ 90‑х из первых рук. М.: Альпина Паблишер, 2013.

[597] Капелюшников Р. И. Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации. М.: Издательский дом ГУ ВШЭ, 2001.

[598] Полтерович В. М. Экономическая реформа 1992 г.: битва правительства с трудовыми коллективами // Экономика и математические методы. 1993. Т. 29. № 4. С. 265–287.

[599] Кларк С. Чисто советская форма капитализма? Менеджмент холдинговых компаний в России // Журнал социологии и социальной антропологии. 2004. № 3. С. 22–23.

[600] Кабалина В., Кларк С. Политика приватизации и борьба за контроль над предприятием в России // Рубеж: Альманах социальных исследований. 1996. № 8–9. С. 60–97.

[601] Меньшиков С. М. Анатомия российского капитализма. М.: Международные отношения, 2004. С. 62–63.

[602] Меньшиков говорит о потере 41,1% ВВП в течение 1992–1998 годов. При этом падение промышленного производства было еще выше. В 1996–1997 годах даже те предприятия, что пережили наиболее острую фазу реформ, имели загруженными не более 54% своих производственных мощностей. Также стоит добавить, что около 60% падения ВВП обеспечивалось за счет сокращения валового накопления в промышленности: Меньшиков С. М. Анатомия российского капитализма. С. 284–293.

[603] На 1997 год приходится постсоветский забастовочный пик. Э. Н. Соболев приводит цифры, что в расчете на 1000 работающих по найму пришлось 104,5 забастовочного дня: Соболев Э. Н. Россия: заработная плата и динамика забастовочной активности // Россия вчера, сегодня, завтра. 2016. № 3. С. 10.

[604] Кацва А. М. Социально-трудовые конфликты в современной России: истоки, проблемы и особенности. М.: Летний сад, 2002.

[605] Пискунов М. О. Советский завод в эпоху перемен: трудовой коллектив Выборгского целлюлозно-бумажного комбината между государством и гражданским обществом (1982–2000 гг.): Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2017.