Советская ведомственность: читать начало книги онлайн

В этом пассаже Ежов отказался от интерпретации ведомственности как явления бюрократического характера, но являющегося частью советских практик (у)правления (социалистическое соревнование, которое подтягивает работу). Он предложил рассматривать ее в иерархии темпорального и общественного эволюционизма, принципиально обозначив ее как элемент старой формации, которую страна переросла с революцией, однако сохранявшуюся в пережитках. За этим следовала вторая новая содержательная сторона ведомственности – политическое действие против партии. В условиях набиравшего обороты репрессивного режима ведомственность как феодальный пережиток получила статус благодатной почвы для деятельности политических врагов. Ежов говорил об этом так:

Ежов в своем докладе подробно остановился на разоблачении «ведомств» – Наркомфина, Наркомхоза, Наркомвода, Наркомлегпрома, Наркомсовхозов, профсоюзов, в которых было вскрыто «порядочное количество троцкистских вредительских и хищнических организаций». Фактически Ежов сформулировал свое собственное определение «ведомства». Он называл так все наркоматы и организации, которые были пойманы на троцкистском вредительстве. Когда П. П. Постышев прокомментировал словами «интересное ведомство» явно неоднозначное обозначение Ежовым профсоюзов как ведомства, нарком ответил:

Эта программная речь Ежова сделала ведомственность основным мерилом репрессий. Ведомствами становились все органы, в которых Ежов находил троцкистов. Важно понимать, что дефиниция Ежова была высказана не просто наркомом внутренних дел, но также по совместительству председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). В результате мы в очередной раз наблюдаем, что именно контрольные службы осуществляли дискурсивную артикуляцию ведомственности, их сотрудники продолжали оставаться главными субъектами воспроизводства идеологии государственных интересов и, соответственно, критики конфликтных практик, которые они фреймировали как «ведомственные».

На основании партийного контроля Ежов обвинял в «заскорузлой ведомственности» чекистов, в которой воспитывались работники ЧК[371] и которой было подвержено НКВД СССР:

На этом переломном пленуме ЦК чекисты подверглись наиболее жесткой критике за следование ведомственным интересам. Нарком иностранных дел М. М. Литвинов жаловался на работу НКВД: «Мы все люди более или менее ведомственные, но в Наркомвнуделе этот принцип ведомственности доведен до геркулесовых размеров. <…> НКВД был не особенно разборчив, но назначал агентом, кого угодно, и в результате получалось много ненужной макулатуры, а то и дезинформации»[373]. Начальник Главного управления государственной безопасности Я. С. Агранов оправдывался на пленуме: «Аппарат органов государственной безопасности воспитывался старым руководством НКВД в лице т. Ягоды в духе узковедомственного патриотизма. <…> никакого собственного дома, собственного ведомства у меня, как и у подавляющего большинства большевиков-чекистов, нет и быть не может, что мы никогда не противопоставим своих ведомственных интересов интересам нашей партии»[374]. Секретарь Президиума ЦИК СССР И. А. Акулов так вспоминал свою работу в органах госбезопасности:

Но это покаяние никого не спасло, вскоре после пленума Ягода, Акулов и Агранов были арестованы. Ведомственность могла быть найдена везде. Обвиняя каждого в ведомственности, все пожирали друг друга. Показательно, что во время определения ведомственности Ежовым, репликой Межлаука, другого поборника большевистского холизма, стали слова «правильно, правильно»[376]. Однако от интерпретации Дзержинского имелись существенные отличия, и председатель Госплана в итоге тоже стал жертвой террора, однако скорее национального (дело «Латышского национального центра»), чем «антиведомственного».

Критика работы сотрудников НКВД на пленуме показала, что ведомственность стала политической категорией. Выход за пределы политической экономии, исключительно в которых воспроизводился принцип большевистского холизма в эпоху Дзержинского, разрыв с бюрократической коннотацией первых пятилеток и расширение этого принципа до чистой политики существенно отличали дискурсивную рационализацию ведомственности в период Большого террора. Если в прошлый период преследований советских управленцев после Шахтинского дела была выбрана стратегия полного дискурсивного исключения ведомственности из производственных и экономических отношений и сохранение ее в область аппаратной работы, то Большой террор сделал ее политической категорией. На пленуме Сталин лично диагностировал этот идеологический поворот:

Теперь Сталин рассуждал о политическом доверии, в то время как Дзержинский настаивал на доверии экономическом. Сталин выстраивал собственную дискурсивную реципрокность между государством и населением. Вскоре после пленума последовали призывы к инженерам быть бдительными, что значило «разоблачать врага», «организаторов аварий и крушений», «контрреволюционных вредителей», а для этого нужно было быть самокритичным и политически правильно понимать «ведомственный престиж»[378]. По образу Дзержинского газетчики должны были создать новый тип «большевика-хозяйственника», которому была чужда ведомственность. По сути, это представляло собой новую практику (у)правления на предприятиях и заводах, включавшую в хозяйственную деятельность не просто политическое воспитание масс, но деятельность по выявлению политических врагов, которые разными способами подрывали социалистическое производство. Все это называлось «овладеть большевизмом». Передовая «Правды» писала:

В такой кампании разоблачения ведомственность мешала распознать этих политических врагов:

Таким образом, эпоха Большого террора серьезно пересмотрела фактор ведомственности в гувернаментализации практик (у)правления. Для правильного хозяйственника уже было недостаточно успешно выполнять экономические показатели. Сталин указывал, что перевыполнение планов только «щекотало ведомственное самолюбие» работников и «ослабляло их борьбу с вредительством»[381]. Сталин сконструировал новый тип хозяйственного управленца «овладевающего большевизмом», который и владел техникой, и выявлял вредителей, и ставил партию превыше «ведомственного мундира». Благодаря Ежову ведомственность была декларативно названа основной причиной массовых преследований на производстве. В самых разных формах, какие только могли придумать сотрудники НКВД, она в любой момент становилась поводом для репрессий или рассматривалась как то, что препятствовало выявлению вредителей.

Политическая рационализация ведомственности подталкивала к разрыву между партией и хозяйственниками, которые, по выражению Молотова, «чувствовали себя не вполне на месте» по случаю кампании против вредительства. Молотов приводил в пример письмо С. П. Бирмана, директора Днепропетровского металлургического завода, на имя Орджоникидзе, в котором тот указывал, что вместо самокритики и того, чтобы выявлять «действительных врагов», партийцы «обливают грязью» в первую очередь «определенную категорию руководящих работников» («хозяйственников» и «директоров крупных заводов»). Молотов назвал такую позицию «ведомственной установкой», когда партийные работники все валили на хозяйственных работников, а те в свою очередь во всем обвиняли партийцев[382].

Для преодоления «ведомственной установки» и «поднятия дела хозяйственного руководства» Молотов предложил организовывать на предприятиях группы активистов: «Надо ликвидировать бюрократические извращения в руководстве, поднять эту борьбу, по-большевистски взявшись за организацию хозяйственно-производственных активов»[383]. Наподобие идей Дзержинского о формировании доверия между государством и хозяйственниками, предложения Молотова также касались налаживания реципрокной связи между государством (партией) и производственными управленцами. Однако, согласно Молотову, эта связь нуждалась в посреднике, которым становился активист, выступавший государственно-партийным агентом на предприятиях и заводах. Рационализация ведомственности в эпоху Большого террора включала критику «бюрократического извращения принципа единоначалия», когда руководители считали себя свободными от общественного мнения масс. По мнению Молотова, «производственно-хозяйственные активы» формировались в качестве «важнейшей опоры руководителей»:

Молотов начал конструирование института сталинских граждан в сфере производственных отношений сразу после февральско-мартовского пленума ЦК 1937 года. Современная историография определяет таких политических агентов как представителей сталинского гражданства, которые через практики вовлечения – агитацию, митинги, политпросвет, выставки и т. д. – выстраивали взаимодействие государства и общества[385]. Таким образом, большевики хотели решить проблему ведомственности и бюрократизма через выращивание новых граждан, обладавших обновленной политической идентификацией с партией и отказывавшихся от ведомственной самоидентификации.

Поэтому в эпоху Большого террора борьба с «ведомственным чванством» и замкнутостью в «ведомственной скорлупе» охватила не только промышленные предприятия[386], но и многие другие сферы советского общества. Как, например, физкультурники, которые железной метлой должны были вычистить «ведомственность и цеховщину» из своего всесоюзного комитета[387]. Газеты сплошь писали о том, что вредители были везде, и рассказывали, как правильно с ними нужно было бороться, опираясь на новые кадры активистов – сталинских граждан, противостоявших «расточительству», «бесхозяйственности», «узковедомственному» и «деляческому» подходу[388]. Редакторы «Литературной газеты» формулировали обращение к советским писателям следующим образом: «Тема борьбы со всем старым, рабским, вражеским, буржуазным – и политически и психологически – не находила себе подлинного права гражданства, неизменно отсутствовала в ведомственном „графике“ бюрократического руководства»[389]. Обязанностью советского гражданина становилась борьба со всем ведомственным.

В конце 1930‑х годов ведомственность стала частью политического языка большевиков, что пересобрало дискурсивную рационализацию практик (у)правления – от чисто антибюрократической риторики к большой политике. Дискурсивный поворот выстраивал новую иерархию ведомственных отношений в системе советского правительства и управления экономикой на принципах новой большевистской рациональности, очищенной от ведомственных проявлений. Политизация гувернаментальности организовывалась вокруг общественных инициатив по трансформации правительственных органов, которые способствовали бы преодолению ведомственности. В марте 1939 года на XVIII съезде партии Молотов ратовал за усиление Госплана и Экономического совета при Совнаркоме с целью увязки работы различных наркоматов:

В конце 1930‑х – начале 1940‑х годов представители общественности и правительственные сотрудники выдвинули самые различные предложения по реорганизации работы наркоматов: создание специального Наркомата местной топливной промышленности РСФСР[391], создание единого управления геолого-разведочных работ на Донбассе[392], объединение инспекций всех наркоматов в особый комитет или управление при Совнаркоме[393], создание единого органа по управлению газовым хозяйством страны[394], кооперирование наркоматов[395], расширение прав уполномоченных Госплана[396] и т. д. Все эти предложения предполагали изжитие всего ведомственного – подхода, тенденций, разногласий, соображений, интересов и точек зрения. Категория ведомственности была введена в большую советскую политику. Декларативно она стала одной из главных болезней советского правительства. В «узковедомственных» соображениях обвинялись как директора заводов и предприятий, так и руководители наркоматов.

Таким образом, последние предвоенные годы были временем активного разоблачения хозяйственников в различных сферах народной и местной промышленности, которые ставили ведомственные интересы выше общегосударственных[397]. В этот период также развернулась борьба с антиподом дзержинского управленца – «делягой-хозяйственником», накапливающим у себя на предприятии или заводе непомерно раздутые запасы материалов и оборудования, лишая тем самым другие организации необходимых средств: «Деляга-хозяйственник не видит ничего кроме узкого ведомственного интереса, а это все равно, что не видеть дальше собственного носа. Деляга смотрит на все с колокольни своего завода или цеха. До всего, что за оградой „своего“ завода, ему нет дела»[398]. Для характеристики «ведомственного бюрократического стиля» управления особенно показательны трудности возведения Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината, где не утихала «грызня» между строителями Наркомстроя и заказчиком Наркоматом целлюлозной и бумажной промышленности[399].

На страницах «Правды» редакторы писали: «История с Кондопожским комбинатом показывает, к каким тяжелым последствиям приводит пренебрежение общегосударственными интересами, нарушение государственной дисциплины»[400]. В этом редакторском тексте была зафиксирована новая категория политического языка большевиков – государственная дисциплина, которая переформатировала принцип большевистского холизма. Государственные интересы как тип рациональности отношений власти у большевиков дополнился дисциплинарным измерением. Почему появилась дисциплина как лексическая единица в публичном дискурсе? В фукианском прочтении дисциплина, какой бы она ни была – школьная, армейская, медицинская или заводская, – это средство управления множеством[401]. Большой террор требовал установления контроля фактически над всеми жителями страны, что в реальности было невозможно без принятия всеми единых правил поведения. Соответственно, большевики ввели категорию «государственной дисциплины» в публичный дискурс для превращения населения в тотальное дисциплинарное общество.

Мне представляется, что именно в предвоенные годы большевики начали всерьез воспринимать население как проблему (у)правления. На это есть три причины. Во-первых, массовые репрессии в период Большого террора привели к пониманию, что путем одного насилия государство было не в состоянии контролировать все население страны и требовались дисциплинарные техники (у)правления. Во-вторых, трудности учета населения, связанные с отменой «вредительской» переписи населения 1937 года и сложностями новой переписной кампании 1939 года, которая для многих рассматривалась как «узковедомственное дело»[402]. В-третьих, в условиях советского вторжения в Польшу и Советско-финской войны государство фактически переходило в состояние военного положения. Тем самым эпоха заставляла большевиков рационализировать принцип большевистского холизма в иной конфигурации. Следовать государственным интересам было недостаточно. Теперь ведомственность как вредительство нарушала не столько государственные интересы или разрушала целостность всего народного хозяйства, сколько установленный государством дисциплинарный порядок.

Государственная дисциплина охватывала все население, каждого отдельного человека в Советском государстве, поскольку «интересы государства находятся в полном согласии с интересами всех трудящихся», а «личный интерес человека совпадает с нуждами и задачами всего государства»[403]. Поэтому в новом варианте большевистского холизма государственные интересы и государственную дисциплину мог нарушить не только большой или малый управленец, но и любой житель страны. Большевики стали усматривать опасность следования ведомственным интересам со стороны обычных людей. В этой связи борьба с ведомственностью обретала небывалую значимость. 5 января 1941 года газета «Правда» вышла с передовой «Против бюрократической ведомственности и местничества, за государственный подход!». Уже с первых строк она обращалась к каждому гражданину Советского Союза:

В отличие от большевистского холизма Дзержинского, подразумевавшего защиту целостности советской промышленности, связанной через реципрокность доверия, новая интерпретация холизма в сталинской версии означала единство советского народа, который сплачивался через дисциплину. Все население страны было сцеплено через эту дисциплинарную реципрокность: «И, если кто-либо совершает действия, наносящие ущерб государству и обществу, нарушает законы советского государства, он тем самым подрывает также общие интересы своих сограждан»[405]. Соответственно, единение народа было в соблюдении государственных интересов и воспитании качества «честности в отношении государства»: «<…> каждый на своем посту, за станком ли, на тракторе, должен видеть перед собой государство в целом, сознавать себя слугой государства, понимать свою роль как звена в общей цепи»[406].

Дисциплина могла быть разорвана какой-либо ошибочной деловой деятельностью малого или большого работника. Когда трудящийся не следовал интересам государства, тогда он нарушал дисциплинарный порядок и был ограничен ведомственностью: «Каждый, кто в погоне за своим узко личным или ведомственным, групповым интересом, каждый, кто думает только о себе, только об интересах своей ведомственной колокольни, – он сбивает общий шаг вперед, ломает график общего народного производства»[407]. В новом варианте большевистского холизма уклонение от государственной дисциплины расценивалось как отступление от советского народа, что, в свою очередь, было проявлением ведомственности и местничества:

Дисциплинарный порядок превращал все население в слуг государства. Быть дисциплинированным значило в первую очередь соблюдение советского закона и народно-хозяйственного плана. Ведомственность включала в себя разнообразные практики отступления от «чувства строгой дисциплины»: невыполнение плана; не утруждать себя «чужими» заказами, а выполнять только «свой» план; траты, не предусмотренные бюджетом; бесфондовая продажа; незаконное повышение штатных окладов; отказ предоставлять оборудование и помещения для народных нужд; накопление чрезмерно больших запасов сырья, топлива или материалов в ущерб другим предприятиям; сопротивление увеличению планов; отказ от освоения новой продукции или внедрения новой техники; противостояние заводов и предприятий[409]. В новой дискурсивной формации волокита и бюрократизм перестали рассматриваться как основные проявления ведомственности, но теперь они оценивались в категориях практической деятельности, определялись как «стиль работы»[410]. Главными же угрозами стали нарушения законности и дисциплины. Для предвоенного времени наиболее показательной стала скандальная история с организацией фабрично-заводских училищ и школ, после выхода осенью 1940 года Указа Президиума Верховного Совета СССР «О государственных трудовых резервах СССР». Руководители предприятий не стремились выделять оборудование и помещения под нужды образовательных учреждений, за что были обвинены в ведомственном подходе[411].

К критике ведомственности было добавлено обличение местничества. Теперь государственным интересам противопоставлялись не только несоблюдение дисциплины, но и аномалии территориального характера: следование локальным интересам в ущерб общим государственным. Местничество особенно часто проявлялось на транспорте, когда перевозились в первую очередь товары для нужд местной экономики за счет грузов, прописанных в плане[412]. Одновременно дискурс вводил темпоральную переменную – местничество отсылало к известной феодальной практике замещения должностей в зависимости от знатности рода. Отступление от государственных интересов возвращало государство назад в феодализм, о котором говорил Ежов в 1937 году. Большевики также продолжили рассматривать ведомственность как темпоральную категорию: «Благодушие к людям, которые свои личные или ведомственные интересы ставят выше государственного закона, есть благодушное и оппортунистическое отношение к пережиткам капитализма, еще гнездящимся в сознании советских людей»[413].

Этот сложившийся дискурсивный порядок требовал поиска новых техник рационализации реальных производственных отношений. В феврале 1941 года на XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б) в тот период времени начальник Управления кадров ЦК Г. М. Маленков рассказал, как наркоматам необходимо было перестроить работу. По его мнению, прежде наркоматы руководили своими предприятиями «по-канцелярски, только через бумагу», то есть «не добирались до каждого отдельного предприятия». Управление ограничивалось заседаниями коллегий и принятием решений. Маленков предлагал иную практику (у)правления, которая позволяла держать государственную дисциплину: «Главную часть руководящей работы должна составлять не заседательская работа и не принятие решений, а повседневная проверка исполнения этих решений». Если раньше наркоматы судили о положении дел на предприятии «по реляциям директоров фабрик, заводов и начальников железных дорог», то при введении государственной дисциплины они должны были осуществлять «систематическую проверку исполнения директив»[414].

Такая постановка работы требовала нового осмысления советского управленца, работника и гражданина, которые не выступали представителями какого-либо ведомства, но становились представителями государства во взаимоотношениях с обществом. Новый стиль работы выстраивал и новую рациональность борьбы с ведомственностью:

Одновременно дисциплинарная рациональность практик (у)правления обязывала советского хозяйственника выстраивать и поддерживать дисциплинарный порядок: «Советский руководитель обязан насаждать в своем учреждении нерушимую государственную дисциплину и прежде всего с этой стороны контролировать своих работников, учить их главному: интересы родины, государства – святая святых»[416]. Образцами культурности, деловитости, оперативности, соблюдения трудовой и государственной дисциплины обязаны были стать работники наркоматов[417]. Каждый служащий советского учреждения также зарекался «знать основы науки управления, делопроизводства, теорию и практику той работы, которая ему поручена»[418]. Еще одной зоной ответственности такого руководителя становились «политическое воспитание» кадров и развертывание критики недостатков своего учреждения. Если руководитель избегал самокритики, тем самым он ставил «ведомственную дисциплину выше партийной, государственной дисциплины», что могло привести советского работника на «антибольшевистские позиции»[419].

Таким образом, в предвоенном Советском Союзе произошла эволюция типов рационализации практик (у)правления, которые использовали артикуляцию ведомственности: 1) политическая гувернаментальность, которая вписывала управленческие и бюрократические проблемы в дискурс Большого террора и большой политики на уровне наркоматов; 2) гражданская гувернаментальность, которая призывала к созданию хозяйственно-производственных активов и к отказу от практик единоначалия; 3) дисциплинарная гувернаментальность, которая означала внедрение государственной дисциплины в качестве не только дискурсивной, но и социальной практики контроля над населением. В каждом случае ведомственность меняла свое значение: в эпоху террора она воспринималась как политическая категория, которая маркировала вредителей и троцкистов, в контексте организации активов ведомственность – это скорее то, что мешало выявлению этих вредителей, а в условиях дисциплинарного порядка ведомственностью было в первую очередь невыполнение плана и нарушение социалистических законов. Одновременно большевики темпорально редуцировали ведомственность до состояния пережитка капитализма и феодализма. В конечном итоге в предвоенном публичном дискурсе гувернаментализация переосмысливала советскую управленческую технику от «канцелярско-бюрократического метода» к «практической деятельности» по реальному контролю исполнения управленческих решений и поддержанию государственной дисциплины. Руководители перевоплотились в агентов государства на заводах и предприятиях, в управленцев действия, которые боролись с ведомственными подходами.

В июне 1941 года гувернаментализация Советского государства достигла апогея. Страна превратилась в общество государственной дисциплины, а ведомственность стала главным врагом дисциплинарного порядка. Война укрепила режим и удвоила контроль над населением. Теперь это была не просто государственная дисциплина, но дисциплина военная: «Дисциплина в хозяйстве во время войны не может уступать железной воинской дисциплине на фронте»[420]. Центральные газеты вещали о триумфах советских заводов и предприятий, работающих на нужды фронта и обороны. Все хозяйственные организации перестраивались под новые правила: «Аппарат наркомата, главка, завода должен чувствовать себя частью военного аппарата нашего государства»[421].

Вместе с переустройством хозяйственного аппарата изменялся и советский управленец. В первые месяцы войны произошло развитие устоявшейся в предвоенные годы мысли о хозяйственном руководителе, который нацелен на практическую деятельность и государственную дисциплину. Военная рационализация также делала акцент на внеканцелярском и внебюрократическом стиле руководства. С этого времени (у)правление действием по-настоящему становилось искусством (у)правления:

[371] Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 2 марта 1937 года. Вечернее заседание // Вопросы истории. 1994. № 10. С. 22.

[373] Там же. С. 7–8.

[374] Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 3 марта 1937 года. Утреннее заседание // Вопросы истории. 1994. № 12. С. 15.

[376] Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 1 марта 1937 года. Вечернее заседание // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 19.

[378] Сорокин М. О бдительности инженера // Правда. 1937. 8 марта. № 66. С. 4.

[381] Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 3 марта 1937 года. Вечернее заседание // Вопросы истории. 1995. № 3. С. 12; План второго стахановского года // Правда. 1937. 30 марта. № 88. С. 1.

[382] Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 28 февраля 1937 года. Утреннее заседание // Вопросы истории. 1993. № 8. С. 20; Статья В. М. Молотова. Наши задачи в борьбе с троцкистскими и иными вредителями, диверсантами и шпионами // Правда. 1937. 21 апреля. № 110. С. 3.

[383] Статья В. М. Молотова. Наши задачи в борьбе с троцкистскими и иными вредителями, диверсантами и шпионами // Правда. 1937. 21 апреля. № 110. С. 3.

[385] Yekelchyk S. Stalin’s Citizens: Everyday Politics in the Wake of Total War.

[386] Увеличить добычу золота! // Известия. 1938. 10 апреля. № 84. С. 1; Перевозкин Л. Что показала свердловская областная конференция // Правда. 1938. 20 июня. № 168. С. 3.

[387] Старостин Н. О руководстве физкультурным движением // Правда. 1938. 14 ноября. № 314. С. 3.

[388] Ведомственный подход к большому делу // Правда. 1939. 19 февраля. № 49. С. 3; Шанцилло А. Об экономисте // Правда. 1940. 24 марта. № 83. С. 4.

[389] В поисках темы // Литературная газета. 1938. 10 апреля. № 20. С. 1.

[391] Стадниченко А. О местном топливе и местнических тенденциях // Известия. 1939. 22 июня. № 143. С. 2.

[392] Мельников Л. Углубить шахты Донбасса // Правда. 1939. 17 февраля. № 47. С. 4.

[393] Из писем в редакцию // Правда. 1939. 4 марта. № 62. С. 5.

[394] Бениаминов М. Что мешает развивать газовую промышленность // Правда. 1940. 26 сентября. № 268. С. 2.

[395] Речь т. Ефремова (Нарком тяжелого машиностроения СССР) // Правда. 1941. 21 февраля. № 51. С. 6.

[396] Семенов Г. Уполномоченные Госплана // Правда. 1941. 22 февраля. № 52. С. 2.

[397] Датюк Н. 200 тысяч тонн дополнительной продукции // Правда. 1939. 4 апреля. № 93. С. 3; Ведомственный подход // Правда. 1940. 20 января. № 20. С. 4.

[398] Об ответственности командиров производства – больших и малых // Правда. 1940. 13 октября. № 285. С. 1.

[399] Коссов Д. Еще раз о Кондопожском комбинате (По телефону от специального корреспондента «Правды») // Правда. 1941. 27 января. № 26. С. 2.

[400] Оппортунистический подход к государственному делу // Правда. 1940. 30 декабря. № 362. С. 2.

[401] Foucault M. Security, Territory, Population. P. 12; Фуко М. Безопасность, территория, население. С. 27.

[402] Ведомственные препоны // Известия. 1938. 4 декабря. № 281. С. 4; Писарев И. Две переписи // Известия. 1939. 17 января. № 14. С. 3.

[403] Мы все слуги государства // Правда. 1941. 6 марта. № 64. С. 1.

[405] Мы все слуги государства // Правда. 1941. 6 марта. № 64. С. 1.

[406] Там же.

[407] Мы все слуги государства // Правда. 1941. 6 марта. № 64. С. 1.

[409] Против бюрократической ведомственности и местничества, за государственный подход! // Правда. 1941. 5 января. № 5. С. 1; Мы все слуги государства // Правда. 1941. 6 марта. № 64. С. 1; Против делячества и ведомственной ограниченности // Известия. 1941. 28 мая. № 124. С. 1; Дунаевский А., Григоренко Г. О «ведомственных» патриотах и кругозоре хозяйственников // Правда. 1941. 9 июня. № 158. С. 3.

[410] Культура работы советского учреждения // Правда. 1941. 1 июня. № 150. С. 1.

[411] Пленум Московского городского комитета ВКП(б) // Известия. 1940. 24 октября. № 248. С. 1; Советской стране – мощные трудовые резервы // Известия. 1940. 10 ноября. № 261. С. 1; Создание трудовых резервов – важнейшее государственное дело // Известия. 1940. 21 ноября. № 270. С. 1; Ведомственный подход // Правда. 1940. 11 октября. № 283. С. 2; Пленум Московского городского комитета ВКП(б) // Правда. 1940. 24 октября. № 296. С. 4; Москатов П. Сталинский закон о трудовых резервах – в действии // Правда. 1940. 10 ноября. № 312. С. 3; Перед началом учебного года в Белоруссии // Правда. 1940. 19 ноября. № 321. С. 1; Неослабное внимание подготовке трудовых резервов // Правда. 1940. 3 ноября. № 306. С. 1.

[412] Против бюрократической ведомственности и местничества, за государственный подход! // Правда. 1941. 5 января. № 5. С. 1.

[413] Мы все слуги государства // Правда. 1941. 6 марта. № 64. С. 1.

[414] О задачах партийных организаций в области промышленности и транспорта. Доклад тов. Маленкова // Известия. 1941. 16 февраля. № 39. С. 1.

[416] Там же.

[417] Высокие обязанности работников наркомата // Известия. 1941. 13 июня. № 138. С. 1.

[418] Культура работы советского учреждения // Правда. 1941. 1 июня. № 150. С. 1.

[419] Против делячества и ведомственной ограниченности // Известия. 1941. 28 мая. № 124. С. 1.

[420] Весь хозяйственный аппарат – на военную ногу! // Правда. 1941. 13 августа. № 223. С. 1.

[421] Там же.