Советская ведомственность: читать начало книги онлайн

Габриэль Гарсия Маркес, побывавший в СССР в 1957 году, вспоминал, что, когда ему рассказывали о работе советской промышленности и о том, что два соседних предприятия вынуждены общаться через Москву, он живо представил мир Кафки[495]. Однако мир советской экономики не был абсурден, за странными процессами и нелогичными решениями стояли большие группы со своими интересами и представлениями о хозяйственном механизме. Наиболее многочисленной из групп, принимавших решения, были директора предприятий.

Антропология советского директорского корпуса разработана в исторической науке в недостаточной степени. Современные исследования акцентированы в основном на персональных стратегиях, инкорпорированности хозяйственников в патрон-клиентские сети и решении директорами социальных вопросов[496]. Система смыслов и категорий экономического мышления, понимание директорами того, как вообще функционирует экономика, находится в теневой зоне науки. При этом остается много вопросов относительно роли руководителей предприятий в системе отношений с министерствами-учредителями, в том числе как выглядела идеальная модель сотрудничества для самих директоров.

Под «ведомствами» в данной главе будут пониматься органы, имевшие административные, а не производственные функции и выступавшие в качестве учредителей предприятий. В реалиях второй половины 1950‑х годов это министерства, главки внутри министерств, а затем совнархозы. Ведомство – это институция, непосредственно определяющая для директора ресурсы, плановые показатели и требующая отчетность. Такое понимание исключает общесоюзные органы, вроде Совета министров или Госплана, а также производственные объединения высшего порядка, например тресты. Подобное ограничение списка «ведомств» связано с экономическим дискурсом 1950‑х годов, где, как будет показано далее, ведомственность ассоциировалась с частными интересами отраслевых министерств, которые мешали реализации задач, сформулированных партией и высшими государственными органами. Насколько такое понимание ведомственности совпадало с видением директоров, предстоит ответить в ходе данного исследования.

Наибольшую известность среди исследователей советского директорского корпуса получили две объяснительные модели, предложенные «чистыми» экономистами – Джозефом Берлинером в 1950‑х и Яношем Корнаи в 1970‑х годах. В случае обеих моделей примечательно, что категория «ведомственность» в них не используется, хотя существенные аспекты данного явления оба автора описали.

В 1952 году Джозеф Берлинер на основе тридцати двух интервью, взятых у советских мигрантов в рамках Гарвардского проекта, опубликовал прорывное исследование «Неформальная организация советского предприятия»[497], где попытался структурировать доминанты экономического поведения хозяйственной номенклатуры. Эти доминанты он разделил на явления субъектного характера (желание получить премию, продемонстрировать прибыль предприятия и обеспечить себе «спокойную жизнь»), а также институциональные особенности советской экономики (подстраховка, очковтирательство и блат), которым Д. Берлинер затруднился подыскать точные синонимы в английском языке.

В более поздней монографии 1957 года автор предметно коснулся вопроса отношений предприятий и министерств. Понятие «ведомственность» или аналогичные ему Д. Берлинер по-прежнему не использовал, за исключением цитат респондентов, где упоминались узковедомственные интересы («narrow-minded departmentalistic tendencies»)[498]. Вместе с тем различные проявления данного феномена исследователь описал довольно точно и нащупал важное противоречие. С одной стороны, и министерские работники, и директора стремились сформировать «семейный круг», «паутину взаимной вовлеченности»[499]. В таком случае появление ведомственности было связано с желанием решать все проблемы внутри министерства на неформальном уровне. С другой стороны, директора были убеждены в том, что министерства и главки «не часть государства, и подчиняются они тем же силам, что и сами предприятия», они воспринимались такими же агентами экономической системы, как и сами предприятия, и их стратегии были подобны. Появление узковедомственных интересов определялось перестраховкой и желанием сохранять излишки ресурсов в руках министерства[500]. В этой ипостаси ведомства решали задачи собственной «спокойной жизни» и ситуативно выбирали наказать директора за проступок, закрыть глаза на него или даже помочь совершить экономическое нарушение. Если министерству по какой-то причине было выгодно наказать директора, то сеть неформальных связей, как правило, не спасала. Как образно заметил Д. Берлинер, «неопределенность следует за советским менеджером по пятам»[501].

Янош Корнаи около двадцати лет изучал совершенствование системы планирования в Венгрии и в итоге разочаровался в плановом хозяйстве как таковом. В работах Я. Корнаи ведомственность не концептуализируется и не упоминается, но из наблюдений исследователя можно сделать вывод, что явление порождалось стремлением министерств концентрировать ресурсы в ситуации их тотального дефицита. Так, невозможность эффективной государственной экономики Корнаи увязывал с поведением ключевых игроков. В ситуации, когда предприятию нет нужды ориентироваться на рынок и цены, а возможность банкротства исключена в принципе, единственной целью существования становилось выполнение плана. При этом из‑за ошибок планирования и халатности всегда возникали проблемы со снабжением и получением сырья надлежащего качества. Как следствие, предприятия старались накапливать резервы сырья и полуфабрикатов, а также запрашивали чрезмерное финансирование у государства[502]. Распределитель (министерство) также был заинтересован в расширении финансовых вливаний в подотчетные предприятия, поскольку руководители всех уровней полагали, что «их власть и престиж растут пропорционально расширению их ведомства»[503]. Кроме того, бюрократы рассматривали дополнительные инвестиции как универсальное лекарство от всех производственных проблем. При этом не было никакой гарантии, что инвестиции могли быть направлены данному конкретному предприятию. Таким образом, модель Корнаи подразумевала конкуренцию между предприятиями одного ведомства. В итоге промышленность потребляла ресурсов в разы больше, чем ей требовалось, и во всех звеньях возникал дефицит.

Система отношений директора и министерства в концепции Я. Корнаи, как и у Д. Берлинера, не описывается лишь одним механизмом. Прежде всего, эта система была насквозь патерналистская, где вышестоящий уровень убежден в том, что лучше знает, как решать проблемы нижестоящего уровня. Однако патернализм не стоит путать с диктатурой, «отцовский контроль может быть бременем и часто оскорблением достоинства фирмы, но она знает, что этот контроль также обеспечивает безопасность»[504]. То есть патернализм подразумевал и ответственность министерства в отношении тонущего предприятия. Второй механизм Корнаи называл «вертикальный торг», когда министерство и директор обсуждают плановые показатели и финансирование на очередной период. При этом директора всеми возможными средствами пытались преувеличить свои проблемы и скрыть реальный размер резервов, чтобы получить более легкий план[505]. Вся система функционировала в ситуации сокрытия реальной информации.

Обе модели признают, что директор и министерство не являлись однозначно союзниками или врагами. В основе поведения как чиновников, так и руководителей предприятий лежали представления (часто нерациональные) о том, как функционирует экономика, что и позволяет говорить об этих моделях как об антропологических. Также в обеих моделях директора не являлись безропотными подчиненными в командной системе: их действия и статус в неформальных сетях напрямую определяли линию министерства в отношении предприятия.

Оба автора были сосредоточены на взаимоотношениях директора и министерства, подобная оптика привела к исчезновению из их моделей ведомственности как явления, требующего категоризации. Однако и Берлинер, и Корнаи многократно фиксировали наличие у министерств собственных «узких» интересов и межведомственную конкуренцию. Продолжая логику авторов, можно определить ведомственность как инструмент подстраховки и концентрации ресурсов в неэффективном плановом хозяйстве. Однако в моделях исследователей имелись важные различия. У Берлинера правила игры были менее определенны, ведомства ставили свои задачи выше проблем предприятий, а директора пытались минимизировать риски через усиление личных контактов с чиновниками. В модели Корнаи министерства являлись менее эгоистичными акторами и находились в патерналистских отношениях с подведомственными предприятиями, их взаимным интересом оказывалась борьба с хроническим дефицитом и выкачка максимального количества ресурсов из государственных фондов, при этом уровень взаимного недоверия между директором и чиновником мог быть достаточно высок.

Методологическая проблема заключается в том, что Д. Берлинер основывался на интервью с директорами 1930–1940‑х годов из западных областей СССР, а Я. Корнаи на знакомом ему опыте венгерских директоров 1970‑х годов. В какой степени эти модели поведения были альтернативными или являлись этапами одного эволюционного пути, еще предстоит выяснить. Вместе с тем ни Д. Берлинер, ни Я. Корнаи не предполагали возможность открытого бунта или публичной критики в адрес министерств со стороны директоров. Как следствие, дискуссии второй половины 1950‑х могут уточнить существующие представления о развитии экономических иерархий в плановой системе.

В течение 1950‑х годов, о которых пойдет речь, понятие «ведомственности» в экономике приобрело из широкого достаточно конкретное значение. В начале 1920‑х годов это слово любил употреблять В. Ленин. Впрочем, в его работах оно могло значить и увлечение созданием новых ведомств[506], и бюрократизм[507], и отсутствие координации между органами власти[508]. Для сравнения: Сталин это понятие практически не употреблял. Известно лишь одно письмо Л. Кагановичу 1931 года, в котором он осуждал странные решения отдельных наркоматов[509]. В советской экономике 1940‑х годов «ведомственность» была синонимична понятию «узковедомственные интересы», которое имело более широкое хождение. Так на XIX съезде ВКП(б) в 1952 году узковедомственные интересы критиковались в отчетных докладах Г. Маленкова и Н. Хрущева[510], причем дважды приводился пример укрывания министерствами резервов на своих предприятиях.

Так или иначе ведомственность в народном хозяйстве ассоциировалась с необоснованным выкачиванием государственных ресурсов в пользу своей отрасли, пренебрежением общенациональными задачами ради министерских. В 1957 году с подачи Н. С. Хрущева понятие стало намного более узким. Под ним в первую очередь стали подразумевать действия министерств, приводящие «к ослаблению и нарушению нормальных территориальных связей между предприятиями разных отраслей промышленности, расположенными в одном экономическом районе»[511]. Иными словами, ведомственность свелась к административным барьерам между министерскими империями.

Кем же были директора в системе ведомственности? Исполнителями, заложниками, системообразующими игроками? Кажется справедливым мнение экономиста Алека Ноува о том, что плановая экономика в силу масштабности была вынуждена создавать сотни органов власти для выполнения управленческих задач. При таком раздроблении центров принятия решений ключевой проблемой становится определение границ ответственности. Восприятие этих границ игроками экономики непосредственно влияет на их поведение[512]. Дальнейшие материалы подтверждают, что вопрос о границах ответственности министерств и предприятий будет основным для директоров в 1950‑х годах. Можно утверждать, что руководители предприятий, осуждая ведомственность, скорее пытались установить систему понятных договоренностей со своими учредителями. Наличие же административных империй, помимо неудобств, давало директорам и некоторые ощутимые выгоды, поэтому записывать руководителей предприятий в естественную оппозицию ведомственности не стоит.

Дискуссии, о которых пойдет речь, формально были приурочены к решению разных вопросов. Однако обе они вписываются в то, что Й. Горлицкий назвал «антиминистерской» кампанией Н. С. Хрущева 1954–1957 годов[513], в рамках которой советский лидер попытался мобилизовать администраторов среднего и нижнего звена, играя на их недовольстве руководством ведомств. Как следствие, вопрос о том, почему острые выпады директоров пришлись именно на этот период, имеет достаточно очевидный ответ – на то была получена прямая санкция высшего политического руководства.

Первая из дискуссий в 1955 году была посвящена расширению прав директоров предприятий. Полномочия директоров к этому времени определялись Постановлением ЦИК и СНК СССР от 1927 года[514], то есть правила были зафиксированы в период, когда советская индустрия еще только создавалась, а многих отраслевых министерств даже не существовало. Постановление хотя и декларировало принцип единоначалия директора, но связывало руководителя по рукам и ногам необходимостью согласовывать свои шаги с учредителем, включая вопросы вроде увольнения главного бухгалтера или утверждения сметы текущего ремонта.

На высшем уровне проблема была артикулирована ранее хрущевской эпохи. Достаточно смелая и практически удавшаяся попытка переиграть заведенный порядок имела место в 1947 году. Директор автомобильного завода И. А. Лихачев получил личное одобрение от Сталина на расширение прав директоров. В небольшой пояснительной записке указывалось, что «ограничения и мелочная опека над директором не способствуют повышению рентабельности предприятия»[515]. Иными словами, Лихачев пытался разыграть карту разбазаривания ресурсов, которые были наперечет в период восстановления страны. Попытка натолкнулась на волокиту пятнадцати органов, экспертирующих проект, которые, разумеется, поддержали идею, одобренную вождем, но выдвинули десятки замечаний, а Минфин и вовсе уклонился от обсуждения[516]. Основные инициаторы реформы, включая Лихачева, оказались в опале у Сталина в 1949–1950 годах. Однако разработка реформы по неизвестным причинам забуксовала еще в 1947 году, вероятно, от вождя перестали поступать соответствующие сигналы. Главный урок заключался в том, что было недостаточно инициативы снизу для изменения ведомственных правил, а требовались постоянные заинтересованность и давление на министерства со стороны высшего руководства.

К идее вернулись в 1955 году. На этот раз бюрократический способ разработки реформы был дополнен консультациями с руководителями крупнейших предприятий. В мае 1955 года под эгидой А. И. Микояна было проведено закрытое трехдневное совещание с участием девятнадцати министров и семидесяти шести представителей предприятий[517]. По всей видимости, за привлечением директорского корпуса не стояли какие-либо аппаратные интриги, совещание вполне соответствовало лозунгам времени вроде усиления коллегиальности при обсуждении решений, борьбы с бюрократизмом в управлении[518]. Состав участников отражал все основные отрасли промышленности и моделировал экспертное сообщество. Впервые в советской истории был собран столь представительный форум руководителей предприятий с целью получения объективной обратной связи о положении в стране. В. А. Шестаков, подробно изучавший материалы совещания, отметил, что «по существу речь шла о застарелых болезнях <…> а не о самоуспокоенности и неумелом руководстве», обсуждались вечные вопросы от износа техники до низкой мотивации работников[519]. Вывод о необходимости расширения прав директоров стал лишь одним из следствий майской встречи. Также известно, что около сорока директоров непосредственно принимали участие в составлении текста соответствующего постановления.

В контексте нашей темы гораздо любопытнее другое совещание, которое раскрывает восприятие министерской опеки капитанами промышленности. В конце 1955 года с целью мониторинга исполнения принятого постановления «О расширении прав директоров предприятий» в Москву было приглашено сорок руководителей заводов, причем все они до того участвовали в майском совещании. Символичным стал выбор площадки для обсуждения – Министерство государственного контроля СССР, которое никогда не занималось разработкой экономических реформ, а лишь осуществляло надзор и выявляло экономические нарушения[520]. Таким образом, политическое руководство давало очевидный сигнал ведомственной номенклатуре о серьезности своих намерений. Стоит заметить, что даже отредактированная стенограмма этого совещания передает эмоциональный накал, царивший на мероприятии. Несколько категорий заметным образом структурировали позицию директоров.

Первая из них – доверие. «Столько рогаток, столько организаций призывает тебя к порядку и подчас задумываешься, неужели ты такой человек, что тебе не хотят доверять», – обрушился первый же выступающий И. Манвелов, директор ярославского завода «Каучук»[521]. В том же ключе высказался директор Уральского алюминиевого завода: «Со стороны министерства и главков есть вмешательство, которое принижает роль директоров <…> здесь в центре с нами совершенно не считаются, наши возражения не принимаются во внимание». Ситуация, когда директор нес юридическую и политическую ответственность за работу предприятия, но не мог принимать стратегических решений, тяготила заводских начальников. Особое звучание это приобретало из уст руководителей крупнейших предприятий страны. По словам директора текстильной фабрики «Красная Роза», при утверждении плановых и финансовых показателей «мы подвергнуты такой мелочной опеке, что директору остается только одно право – поставить свою подпись вверху»[522]. Как проявление недостатка доверия воспринималась и бесконечная переписка, сбор справок от предприятий. Например, директор Завода им. Орджоникидзе призывал к замене административных методов управления экономическими: «Контролировать нас надо, но больше рублем, а не цифрами»[523].

Проблема доверия в СССР постсталинского периода уже привлекала интерес исследователей. Джеффри Хоскинг полагал, что декларации преемников Сталина о восстановлении «социалистической законности» смягчили ситуацию тотального недоверия в обществе, но вопрос о том, кому можно доверять, а кому нельзя, оставался для граждан открытым, «радиус доверия» был крайне ограничен[524]. Впрочем, более точной кажется позиция Й. Горлицкого, который не отрицал крайне низкого уровня доверия в обществе второй половины 1950‑х годов, но высказывал мнение, что в управленческой системе было сильно стремление к созданию неформальных отношений, «основанных на взаимных обязательствах». Подобная кооперация позволяла разделить риски принятия решений на нескольких должностных лиц или организаций, а также снижала неопределенность и информационную асимметрию для функционеров[525]. С моей точки зрения, риторика директоров о доверии должна восприниматься в первую очередь как заявка на установление понятных правил взаимодействия и особенно как требование о четком разделении ответственности и рисков между министерством и предприятием. Характерна жалоба директора шинного завода на то, что все вопросы в Москве решались по полгода, «чтобы себя обезопасить, никто не хочет за это отвечать»[526]. Также в ряде выступлений звучало пожелание об участии директоров в выработке плановых показателей и нормативов снабжения, как высказался один из участников о нереалистичных производственных заданиях: «Одними мускулами и энтузиазмом плана не выполнить»[527].

Проблема запутанности и нелогичности административной системы, которая будет ключевой в 1957 году, на этом совещании прозвучала не слишком громко. Так, один из докладчиков возмущался, что ссуды почему-то приходится брать в двух государственных банках, разницы между которыми никто не понимает[528]. Директор «Трехгорной мануфактуры» посетовал, что не может до сих пор утвердить техпромфинплан, «никак не разберусь в цифрах, которые все время нам изменяют»[529].

Кадры стали вторым лейтмотивом совещания. Восприятие работников завода как своеобразной «собственности» или «ресурса» в распоряжении директора считывается в выступлениях заводских начальников достаточно четко. Подобную черту в мышлении председателей советских колхозов («право на чужой труд») в 1960‑х годах выделила К. Хамфри[530]. Однако реализовать такое право на практике было сложно. Помимо того, что директора не могли эффективно контролировать рабочих и были вынуждены идти на сговор с ними, смягчая условия труда и нормативы[531], также директора сталкивались с непробиваемой и мелочной позицией министерств. На исследуемом совещании небезызвестный А. Крылов, директор автомобильного Завода им. Сталина, требовал права повышать оклады для отдельных «профессоров своего дела»[532], на своем гигантском заводе он насчитывал таких всего человек пятьдесят. Также Крылов жаловался, что инженеры «норовят уйти на административную должность», намекая на переманивание министерствами лучших кадров с помощью рубля. В довершение тот же оратор сокрушался, что каждый сотрудник «считает, что он может работать только по выбору». Вопрос о распоряжении кадрами в целом был тесно связан с проблемой доверия между министерством и предприятием. Так, по словам другого докладчика: «Директору завода доверяют сотни миллионов рублей, но не доверяют сократить несколько десятков единиц»[533]. В провинции патерналистские взгляды были существенно сильнее. Директора мыслили предприятия не только экономическими, но и социальными единицами, от которых зависело, будет ли собран урожай в подшефном колхозе, будут ли места в яслях для детей работников предприятия, что, в общем, мало заботило центральные ведомства, поскольку выходило за пределы их полномочий. Как высказался уже упоминавшийся директор градообразующего алюминиевого завода из Каменск-Уральского, «очень тяжело находиться в положении коммуниста и вместе с тем угодить министерству»[534].

Это столкновение директоров и ведомств не являлось боем с открытым забралом, выступающие редко называли свои министерства, хотя и явным образом подразумевали их, более того, самих представителей министерств на совещании не было. Гораздо смелее докладчики обрушивались на Минфин, Госплан, Госбанк и прочие ведомства, которые не могли сместить их с должности, но в не меньшей степени осложняли процесс управления предприятием.

Материалы обсуждения показали, что расширение прав директоров предприятий в 1955 году решительно не изменило ситуацию. Директорам были сделаны отдельные уступки в кадровых, имущественных и организационных вопросах, не затрагивавшие основ системы. Как выразился директор ленинградского завода «Электросила»: «Это благое расширение прав практически осталось только на бумаге»[535]. В публичной сфере эта реформа не вызвала отклика, поскольку круг решаемых вопросов носил узкоспециальный характер, а ощутимых изменений для работников предприятий не произошло. Как видится, была еще одна причина относительной слабости реформы: Хрущев доверял директорам не больше, чем ведомствам, искренне полагая, что директора, почувствовав свободу, начнут решать не общенациональные, а местечковые вопросы. Так он высказался на одной из встреч: «Каждый директор как кустарь – он хочет на своем заводе иметь все»[536]. Одновременно с этим ослабление ведомственной опеки компенсировалось усилением общественного контроля через профсоюзы и партячейки. Согласно постановлению «О расширении прав директоров предприятий» формируемые «активы предприятий» должны были ограничивать единоначалие директора[537], а заводские комитеты были наделены функциями по контролю над расходованием средств из фонда директора (своеобразной «кубышки», ранее расходовавшейся исключительно по усмотрению руководителя предприятия)[538].

Вероятно, Н. С. Хрущев и его окружение воспринимали дискуссию 1955 года как часть нарастающей кампании по борьбе с ведомственностью. Но в самой дискуссии понятие «ведомственность» не использовалось совершенно. Директора сосредоточились исключительно на проблемах вертикального взаимодействия с министерствами, на вопросах «опеки» и бюрократизма. Дискуссия 1957 года будет иметь формальные отличия, поскольку ключевыми для ее организаторов станут проблемы горизонтальных взаимодействий предприятий, а понятие «ведомственность» займет центральное место в официальном дискурсе.

В программной записке января 1957 года, адресованной Президиуму ЦК КПСС, Н. С. Хрущев впервые противопоставил инертные министерства расторопным директорам[539]. В качестве иллюстрации был приведен недавний случай, когда нехватку комбайнов на целине удалось решить прямыми договоренностями с руководителями предприятий в обход ведомств, утверждавших, что построить такое число машин невозможно. Хрущев на февральском пленуме инициировал публичное обсуждение начала хозяйственной реформы. Ведомственность была объявлена главным среди всех «препятствий в деле разумного ведения хозяйства»[540]. Суть же реформы заключалась в ликвидации большинства отраслевых министерств и их замене территориальными органами (совнархозами). Решение о «публичном обсуждении» было беспрецедентно. Ранее такие мероприятия носили формальный характер единогласного одобрения решений партии, но в 1957 году руководство страны допустило ограниченный плюрализм.

Дискуссии первой половины 1957 года проходили в духе идеологической кампании. В критику министерств в печати включились секретари обкомов, сотрудники научных организаций, журналисты. С первых недель кампании также заметную роль играли директора и хозяйственные руководители более низкого ранга (главные инженеры, коммерческие директора и т. п.). Провинившиеся ведомства и их начальники теперь назывались в печати поименно.

Развернувшаяся дискуссия задала критике новые координаты. Если дискуссия 1955 года была всецело сосредоточена на унизительной «мелочной опеке», то спустя два года ключевыми в публичном дискурсе стали вопросы нерационального использования времени, человеческих и материальных ресурсов из‑за искусственных барьеров между ведомствами. Категориальную систему директоров можно продемонстрировать на примере публикаций «Промышленно-экономической газеты», единственного в 1957 году печатного органа, освещавшего вопросы всех отраслей экономики в живом, деловом духе и активно принимавшего к публикации заметки хозяйственников.

Многие критические публикации поднимали прежнюю тему «мелочной опеки» над директором с тем же набором требований, что и в 1955 году. Директор Днепродзержинского металлургического завода, фантазируя о том, как можно переустроить министерства, полагал, что должна была произойти «ликвидация волокиты, бюрократизма и поверхностного подхода к оценке открытий и предложений». Он указывал на необходимость «непрерывного» обновления состава сотрудников министерств[541]. Критики артикулировали в печати те же вопросы несправедливого ограничения в управлении кадрами. Как образно выразился начальник отдела труда Ангарского нефтекомбината, «директору предприятия виднее, где и сколько держать персонала»[542]. Тесно связанные проблемы отсутствия доверия к заводам и недостаток ответственности у чиновников также не остались без внимания. Директор Выксунского металлургического завода жаловался: «Наш завод не маленький, но за последние 10 лет у нас не побывал ни один из заместителей министра <…> бывшее Министерство черной металлургии почему-то считало наш завод бесперспективным»[543]. Предприятия по-прежнему считали, что на союзном уровне их не слышали.

[495] Маркес Г. Г. СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы // Юность. 1988. № 4. С. 84.

[496] Митрохин Н. Кто и как планировал советскую экономику после Хрущева. Отдел плановых и финансовых органов аппарата ЦК КПСС в 1965–1985 годах // Неприкосновенный запас. 2020. № 133. С. 218–229; Лейбович О. Л. Региональное номенклатурное сообщество в 1946–1953 гг.: социальное самоопределение и корпоративные практики // Вестник гуманитарного образования. 2019. № 4. С. 7–16; Кочеткова Е. А., Покидько П. С. История завода в Йоханнесе (Советском) в 1944–1951 гг. // Российская история. 2016. № 3. С. 166–176; Баканов С. А., Попов А. А. Как шахтеры стали «аристократами»: социальные эффекты развития угледобычи в СССР и Польше (1945–1970‑е гг.) // Вестник Томского государственного университета. История. 2017. № 47. С. 87–96; Савицкий И. М. Директорский корпус предприятий оборонной промышленности Западной Сибири в годы Великой Отечественной войны // Власть и общество в Сибири в XX веке. Новосибирск: Параллель, 2015. С. 227–248; Kibita N. Soviet Economic Management under Khrushchev. The Sovnarkhoz Reform. London: Routledge, 2013.

[497] Berliner J. S. The Informal Organization of the Soviet Firm // The Quarterly Journal of Economics. 1952. Vol. 66. № 3. P. 342–365.

[498] Berliner J. S. Factory and Manager in the USSR. Cambridge: Harvard University Press, 1957. P. 116, 251.

[499] Ibid. P. 261–262.

[500] Ibid. P. 249.

[501] Ibid. P. 262.

[502] Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Princeton: Princeton University Press, 1992. P. 268, 270.

[503] Ibid. P. 162.

[504] Kornai J. The Socialist System. P. 144.

[505] Ibid. P. 123.

[506] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 42. М.: Издательство политической литературы, 1970. C. 166.

[507] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 45. М.: Издательство политической литературы, 1970. С. 180–181.

[508] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 43. М.: Издательство политической литературы, 1970. С. 279.

[509] Сталин И. В. Сочинения. Т. 17. Тверь: Научно-издательская компания «Северная корона», 2004. С. 412.

[510] XIX съезд ВКП(б) – КПСС (5–14 октября 1952 г.). Документы и материалы. https://istmat.org/files/uploads/52189/19_sezd_.pdf (дата обращения: 01.03.2022).

[511] Справочник партийного работника. Вып. 1. М.: Госполитиздат, 1957. С. 114.

[512] Nove A. The Economics of Feasible Socialism Revisited. London: Harper Collins Academic, 1991. P. 68–69.

[513] Gorlizki Y. Anti‐ministerialism and the USSR Ministry of Justice, 1953–56: A Study in Organisational Decline // Europe-Asia Studies. 1996. Vol. 48. № 8. P. 1279–1280, 1309.

[514] Постановление ЦИК СССР и СНК СССР от 29 июня 1927 г. «Об утверждении положения о государственных промышленных трестах» (с изменениями на 27 марта 1936 года) // Собрание законов и распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства СССР, издаваемое Управлением Делами СНК СССР и СТО. I отдел. 1927. № 39. С. 1–9.

[515] Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р5446. Оп. 49. Д. 4286. Л. 8.

[516] Там же. Л. 16–50.

[517] ГАРФ. Ф. Р5446. Оп. 90. Д. 1286. Л. 209.

[518] Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель» 1953–1964. М.: ОЛМА-Пресс, 2002. C. 109–110.

[519] Шестаков В. А. Социально-экономическая политика Советского государства в 50‑е – середине 60‑х годов. М.: Наука, 2006. С. 172–173.

[520] Постановление СНК СССР от 15 октября 1940 г. «Об утверждении положения о Народном комиссариате государственного контроля СССР» // Собрание постановлений и распоряжений Правительства СССР. 1940. № 28. С. 937–941.

[521] ГАРФ. Ф. 8300. Оп. 1. Д. 1062. Л. 3.

[522] ГАРФ. Ф. 8300. Оп. 1. Д. 1062. Л. 82.

[523] Там же. Л. 58.

[524] Hosking G. Trust: A History. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 21.

[525] Gorlizki Y. Scandal in Riazan: Networks of Trust and the Social Dynamics of Deception // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. № 2. P. 273–274.

[526] ГАРФ. Ф. 8300. Оп. 1. Д. 1062. Л. 46.

[527] Там же. Л. 9.

[528] Там же. Л. 8.

[529] Там же. Л. 29.

[530] Humphrey C. Karl Marx Collective. Economy, Society and Religion in a Siberian Collective Farm. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 300–316.

[531] Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. С. 296.

[532] ГАРФ. Ф. 8300. Оп. 1. Д. 1062. Л. 16.

[533] Там же. Л. 30.

[534] Там же. Л. 67.

[535] Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. Р‑25. Оп. 72. Д. 59. Л. 12.

[536] Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени: Документы из личного фонда Н. С. Хрущева: В 2 томах. Т. 2 / Гл. ред. Н. Г. Томилина. М.: МФД, 2009. С. 273.

[537] Директивы КПСС и Советского Правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1957 годы: Сборник документов: Т. 4. 1953–1957 годы. М.: Госполитиздат, 1958. С. 452.

[538] Там же. С. 457–459.

[539] Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 2: Постановления. 1954–1958. М.: РОССПЭН, 2006. С. 525.

[540] Там же. С. 525.

[541] Орешкин Г. За прочную связь с предприятиями // Промышленно-экономическая газета. 1957. 26 апреля. № 50.

[542] Сопин В. О правах директора // Промышленно-экономическая газета. 1957. 7 апреля. № 42.

[543] Шарапов А. Более живо и оперативно // Промышленно-экономическая газета. 1957. 21 июля. № 87.