Пирамида предков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отец не ответил мне, поедем ли мы как-нибудь в Мэриш-Трюбау. Он отталкивает от себя мысль о возможности такой поездки, и он не хочет, чтобы другие думали об этом и говорили ему. В то время как он буквально принудил меня поехать в Фуртхоф, в котором его мать провела свое детство и юность, он не хочет снова увидеть город, в котором сам был ребенком. Он боится боли, которую ему причинило бы такое свидание, он хранит в своей памяти этот город таким, каким он был (или таким, каким он ему казался). Он создал для себя картину города, его домов, переулков, улиц, его церквей и площадей, людей, которые там жили, образ окрестностей города, ландшафта, образ всего, что составляет единое целое, и он не хочет менять свою картину и не разрешает другим этого делать. Он вычеркнул из памяти все, что было в этой картине безобразного и ужасного, отдалил от себя, стер из памяти, и поэтому у него получилась мягкая, усредненная картина, отфильтрованная, милая и не пугающая его больше, единственное, о чем он вспоминает с охотой, что не пробуждает боль, а наоборот, успокаивает ее, — образ, который прикрывает едва зарубцевавшиеся раны и защищает от новых потрясений. Все, что касается города и той атмосферы, в которой он вырос, он рассматривает как прошлое, настоящего он не хочет.

Я вижу ребенка, который станет моим отцом: он идет по улицам Мэриш-Трюбау, по Ледергассе, по Ольмюцерштрассе, по Пиаристенгассе. Я вижу тощего, невысокого мальчугана, он много читает, выдумывает разные истории, в которых он главный герой, иногда он принц, иногда — маленький нищий, готовый отдать другим свою последнюю рубашку, иногда герой, побеждающий дракона; я вижу маленького, неуклюжего мальчика, который грезит наяву; мне легко представить его: малышка Анни была очень похожа на него.

Ребенок со школьным ранцем из коричневой кожи за спиной, бредущий по Ледергассе — здесь действительно пахнет кожей, дверь сапожника открыта настежь; белокурая Фрида стоит у окна и смотрит ребенку вслед, сама она в детстве много болела и поэтому часто пропускала уроки.

Мясник с ружьем подстерегает крыс во влажном мрачном дворе. Тень церковной башни падает на старое здание школы, в саду при бойне слышен предсмертный визг свиней и коровий рев, подмастерья мясника промывают в ручье окровавленные шкуры и потроха убитых животных, в саду при бойне я пережил много веселых часов.

Ручьи, реки, маленькие каналы, вода, падающая на мельничное колесо, колесо, проворачивающееся в своем медленном вращении, вода, которую зачерпывают из ручья девушки и женщины, льют воду на растянутое на солнце полотно, вода, в которой ловят форелей ивовыми пешнями, а раков — круглыми ловушками с приманкой из сырой печенки, вода играет важную роль в воспоминаниях отца.

Все новые и новые названия ручьев и рек, которые отец знал ребенком: Марх — это дикие, бурлящие воды с множеством водоворотов и бездонных ям.

Иногда я заходил на деревянный мост и наблюдал за игрой пенящихся потоков.

Шагая по берегу реки Траун, по дороге от Аусзее к Грундльзее, отец говорит: Траун бурлит, как бурлила наша Тесс.

Развлечения взрослых в Мэриш-Трюбау: на постоялом дворе «У Черного Орла», в затемненной комнате, стоял обтянутый красным бархатом аппарат, похожий на рождественскую настольную карусель, вокруг него — табуретки, обтянутые красным бархатом; сидя на одной из табуреток, можно было через небольшой стереоскопический глазок рассматривать самые живописные ландшафты всей земли. Это были цветные картинки на стекле, сзади они подсвечивались керосиновой лампой, которая горела в центре аппарата. Перед каждой сменой картинки звенел колокольчик.

Маленький сынишка Адальберта, сидящий с Фридерикой перед панорамой. Самые живописные ландшафты планеты пробегают мимо него. Ни радио, ни телевидения, ни кино тогда не существовало. У одного их друга был волшебный фонарь, перед которым темными зимними вечерами сидели не только дети, но и родители.

(Малышка Анни получила в подарок от отца такой же волшебный фонарь. На цветных стеклянных картинках, которые просвечивались электрической лампочкой, был изображен Робинзон Крузо на необитаемом острове. Схватка Робинзона с дикими зверями, Робинзон в пещере, Робинзон и Пятница, Робинзон, прощающийся с Пятницей, кроваво-красный шар солнца поднимается над морем из-за далекого-далекого горизонта. Бумажная полоска, испещренная маленькими дырочками, была растянута на двух маленьких роликах с ручкой; когда ручку крутили, лакированная поверхность платяного шкафа светилась множеством маленьких пятнышек — шел снег. Анни запускала снежинки вверх и вниз по шкафу.)

Фридерика и ее маленький сын зимой катаются на коньках, закрепив их на ботинках кожаным ремнем или металлическими скобками, позже в моду вошли американские коньки, жестко крепящиеся на ботинке, но они были дороже. Дамы в подбитых мехом пальто и в маленьких шляпках с вуалями, скользили с кавалерами по ледяной глади.

Маленький сынишка Адальберта катит на санках с Хаммерберга вниз, в долину. Лесничий привез своим детям из Лихтенштейна санки, и другие родители смастерили своим детям такие же — так в Мэриш-Трюбау появилось катание на санях.

Когда снег хорошо скользил, катающиеся, взрослые и дети, долетали почти до сараев, которые обрамляли Гевитчерштрассе.

Мужчины, коротающие поздние вечера в кафе за картами; пльзенское пиво теплыми летними вечерами на открытой террасе перед гостиницей, что находится напротив отеля «Кнорр», концерты городской капеллы, вечернее гуляние на городской площади, освещенной волшебным светом дуговых фонарей; в танцевальном зале играл фонограф. События, которые волновали весь город: факельное шествие по поводу столетнего юбилея городской гимназии, водружение кованого железного креста на отремонтированный купол церковной башни.

Мне разрешили наблюдать за отважным поступком подмастерья кровельщика из окна отцовского кабинета, которое выходило в тюремный двор, и передо мной до сих пор стоит эта картина, как он преодолевает метр за метром, карабкаясь по веревке на головокружительную высоту.

Ребенок, который вырастет и станет моим отцом, накануне Рождества перед восходом солнца идет с матерью на утреннюю мессу. Было еще темно, когда они вышли из дому. Снег скрипел под каблуками, со всех сторон к церкви шли прихожане. В нефе церкви царил полумрак, и лишь свечи алтаря мерцали желтым прозрачным светом. Мать с сыном садятся на одну из скамеек, Фридерика зажигает свою свечку от свечки соседки. Справа от алтаря построен город Вифлеем, он как настоящий, его дома освещены керосиновыми лампами. На переднем плане ясли, Иосиф, Мария, Святой Младенец на соломенном ложе, перед ними три короля со свитой, коленопреклоненная толпа пастухов. Надо всем этим светит путеводная звезда.

Фридерика открывает молитвенник, причетник дергает за колокольную веревку, священник восходит на алтарь. Небеса, растайте перед праведником, облака, спуститесь на него дождем! Церковь наполняется прихожанами, восковые свечи мерцают вокруг статуй мучеников и в боковых алтарях, украшенных в стиле барокко. Когда мы возвращались домой, обычно уже светало.

Из каких окоп, из какой квартиры была видна футбольная площадка? На Ледергассе этого быть не могло. Может быть, это было на Ольмюцерштрассе или на Пиаристенгассе?

Он часто и подолгу стоял у окна и смотрел на мальчишек, которые играли на футбольной площадке. (Бабушка Фридерика — Анне.) Может быть, он и сам с удовольствием поиграл бы в футбол, но его никогда не приглашали, а он, видимо, не мог отважиться подойти к ним и спросить, не могли бы они взять его в свою игру.

Во двор на Ольмюцерштрассе выходили окна фабрики. С семи утра и до шести вечера, с коротеньким перерывом на обед, стучали ткацкие станки. Рабочие большей частью приходили из дальних деревень и только поздно ночью возвращались домой. (Говорят, нередко случалось так, что в зимнее время какой-нибудь работник замерзал в пути.) За свой труд они получали лишь несколько крейцеров. Понятия «социальная поддержка безработных» тогда еще не существовало. Больничные кассы еще только стали появляться. Плохое питание и пыльные, непроветриваемые помещения фабрики вели к беде — многие молодые люди умирали от туберкулеза.

Нищета и несчастья не только в деревнях, но и в городе. Женщины и дети уходили перед восходом в леса и собирали там ягоды и грибы, а потом предлагали их за бесценок в домах и на рынках.

Время было не таким благополучным, каким оно осталось в воспоминаниях людей.

Детский труд, безработица, низкая оплата труда. В публикации о развитии рабочего движения в Богемии и Моравии отмечается, что большая часть фабричных рабочих недоедала и работала до изнеможения. Шестилетние дети работали ежедневно по многу часов.

Бедность и болезни постепенно стали судьбой большинства людей. Фабричные и надомные работники жили в глубочайшей материальной и духовной нищете. Вместе с увеличивающейся индустриализацией увеличивалось обнищание масс.

Жизнь людей тяжела и безысходна, ах, если бы вообще не было этих машин.

В 1839 году, когда работники в Изергебирге в отчаянии переломали все оборудование фабрики, красильщику Йозефу было восемнадцать лет. Пятью годами позже взбунтовались ткачи из Петерсвальдау и Лангенбильо, работники ситцевых фабрик Катариненберга тоже крушили свои станки. В поисках козла отпущения и причины нищеты люди вымещали злость на машинах.

Листая газеты, которые выходили в те годы, я пытаюсь понять, как развивались события. Молодой ткач восемнадцати лет, измученный непосильной работой, сообщает на судебном заседании, что он должен был ежедневно работать с пяти утра до девяти вечера, плюс три раза в неделю — до полночи, чтобы выполнить норму. Даже при всем его усердии он часто не справлялся, и приходилось платить высокие денежные штрафы. На остаток денег, которые ему все-таки выплачивали, он не мог прожить.

Еще одному ткачу с той же фабрики однажды, после четырнадцати дней старательной работы, назначили вместо положенной зарплаты штраф в двадцать марок, и только когда он заплатил, его отпустили. Один владелец фабрики призвал на помощь против бунтующих рабочих войска, солдаты стреляли в спину убегающим бунтовщикам. Суд вынес восставшим рабочим обвинительный приговор.

Американские и английские фабриканты давно уже осознали, что наемный рабочий становится более старательным и трудоспособным при нормированном рабочем дне, в отличие от рабочего, который должен из года в год работать по 12 или 14 часов ежедневно. Нам еще предстоит многое преодолеть, прежде чем мы достигнем сокращения рабочего дня. («Текстильщик», Райхенберг, 1 июля 1893 г.)