Гумус: читать начало книги онлайн

Менее чем за год молодые партнеры добились потрясающих успехов, превзошедших их самые смелые ожидания. В рекордные сроки Филиппин сумела создать все условия для запуска проекта. Она предложила назвать компанию Veritas: «потому что латинские слова vermis и veritas созвучны, а черви сегодня – это истина завтра». Первый миллион евро она взяла у родителей и друзей семьи, что позволило оформить Кевина в качестве технического директора и арендовать помещение для изготовления прототипов. Это был старый заброшенный завод на берегу Сены, недалеко от городка Мант-ла-Жоли. Кевин целыми днями пропадал там, пока Филиппин работала дома, в огромной квартире в седьмом парижском округе, занимаясь юридическими и финансовыми вопросами.

Жизнь на заводе полностью устраивала Кевина. Решать всевозможные технические проблемы стало для него своеобразной каждодневной игрой. Никакие трудности не останавливали его; он с удовольствием работал руками, покупал подержанное оборудование и переделывал его под свои нужды, орудуя паяльником. Он любил уединяться под этими бетонными сводами, наполненными гулким эхом. В перерывах садился отдохнуть у полузаброшенного понтона и наблюдал за проплывающими по реке баржами. Из Гавра они доставляли сырье, которого так жаждала французская экономика, а обратно спускались нагруженные товарами, необходимыми всему миру. Их неторопливый ход служил метрономом международной торговли. В отличие от автомобилей, таких унылых и однообразных, баржи обладали собственной индивидуальностью, сотканной из ярких цветов и необычных форм. На их палубах иногда можно было заметить бельевую веревку, растения в горшках или собачью конуру – приметы жизни капитана. Время от времени, когда речные волны ударялись о берег, на ноги Кевина летели брызги. На работу он возвращался полным сил.

Перемещаясь между Мант-ла-Жоли и кварталом Бют-Шомон, куда он вернулся после Вышки, Кевин ежедневно сталкивался с современным пролетариатом, задыхающимся в переполненных пригородных поездах с ненадежным графиком движения: секретаршами, уборщицами, продавцами, мелкими служащими, полицейскими низших чинов и строителями. Все эти несчастные, вынужденные работать в Париже, но не имеющие средств жить там, вставали на рассвете, а вечером возвращались в суету вокзала Сен-Лазар. В грязных, освещенных безжалостно ярким светом вагонах царило неловкое молчание, как будто все стыдились того, что тащат на себе уродство этого мира.

Уже через несколько недель подобных путешествий Кевин предпочел переехать в однокомнатную квартирку в центре Мант-ла-Жоли, над кебабной, где он чаще всего и обедал. В любом случае он был слишком поглощен работой, чтобы вернуться к ночной парижской жизни, да и некоторые монашеские привычки остались с ним со времен учебы в Вышке.

Путем экспериментов Кевину удалось разработать технологию производства, которая, по его мнению, была эффективна и могла воспроизводиться в крупных масштабах. Органические отходы помещались в смеситель, куда добавлялось небольшое количество воды. Затем бесконечно вращающийся винт превращал все это в густую однородную массу. Специальный погрузочный шнек на рельсах распределял ее по линии. Линией Кевин называл внушительных размеров прямоугольный контейнер, в котором и происходило вермикомпостирование. Почему именно линия? Трудно сказать. Линия горизонта, линия старта, линия жизни: вермикомпостер был всем этим одновременно. Линия тянулась на двадцать метров и весила почти сто тонн. Внутри мирно трудились миллионы червей. Когда шнек завершал работу по распределению компостного субстрата, линия накрывалась брезентом, защищающим ее от света и холода. Ее обитатели могли объедаться до отвала.

Первую партию необходимых ему поверхностно-подстилочных червей Кевин приобрел у испанского поставщика, сочинив для таможенников историю про рыбалку. За несколько месяцев его подопечные сильно расплодились. Создаваемый ими биогумус среза́лся специальным ножом, как кусок торта, и падал на конвейерную ленту, а подсохнув, отправлялся на измельчение и очистку. Слишком твердые комки приходилось разбивать вручную. Затем конвейерная лента поднималась к ситу (ранее стоявшему на угольном заводе), которое с помощью вибрации удаляло мелкий сор, камешки и прочее. Сквозь его металлические отверстия проходил только самый отборный биогумус. Его оставалось упаковать в мешки и использовать в качестве органического удобрения.

Гениальность системы заключалась в ее чрезвычайной простоте. Человеческого вмешательства почти не требовалось, а линий можно было создавать сколько угодно. Кевин, крошечный человечек в этом храме из бетона и стали, один посреди разрисованных граффити стен и разбитых окон, с удовлетворением бога-творца созерцал собранную из кусочков конструкцию. Процесс пищеварения у червей ускорял циркуляцию воздушных пузырьков в компостном субстрате и поэтому сопровождался едва слышным шумом, похожим на шипение шампанского. В этом отжившем свой век помещении – пережитке исчезнувшей индустриальной эпохи – линия напоминала живой двигатель, непрерывно вырабатывающий энергию.

Параллельно Кевин работал над улучшением качества вермичая, желая получить образцовый биостимулятор, который можно будет заливать прямо в резервуары сельскохозяйственных опрыскивателей. Для выполнения этой задачи следовало проводить довольно сложные химические эксперименты, требующие дополнительных ингредиентов, тщательно подобранных и дозированных. Поэтому позади линии была создана мини-лаборатория с баками, бочками, фильтрами и центрифугами, соединенными лабиринтом металлических труб и желобов. Кевину пока не удавалось найти оптимальную формулу: слишком крупные частицы постоянно норовили засорить сопла. Филиппин, сообразив, насколько огромный рынок открывает для них вермичай, торопила партнера. Она уже придумала название продукта (Vino Veritas) и отвела ему местечко на будущем сайте.

Время от времени в гости заглядывал Марсель Комб, которого Кевин держал в курсе дела. Он уже не нуждался в знаниях старого профессора, так как сталкивался с вопросами скорее инженерно-производственного толка. Но эти моменты почти отеческого участия были приятны. Жан Габен дождевых червей бродил по вермизаводу, восхищаясь на каждом шагу. Он брал червей в руки и изучал их окраску, затем постукивал по погрузочному шнеку, чтобы заставить его изрыгнуть порцию компоста, который тут же обнюхивал. Он делился воспоминаниями о своих исследованиях почвы, о том, как несколько десятков лет подряд рыл ямы и спускался в них. Всю жизнь он провел, копаясь в земле. Марсель Комб был счастлив, что наконец-то нашел преемника, который продолжит его дело и, главное, воплотит его идеи на практике. Академический мир сторонился профессора Комба, словно не мог простить, что тот начинал садовником. Они с Кевином прекрасно понимали друг друга.

Что касается Филиппин, она редко посещала вермизавод. Ей боязно было ехать в электричке в Мант-ла-Жоли – «вместе со всем этим сбродом», как она выражалась, несмотря на протесты Кевина. Заброшенное промышленное здание казалось ей грязным, сырым и холодным; она появлялась там исключительно с термосом и в пуховике. А главное, само присутствие дождевых червей было ей неприятно. Филиппин подходила к линии с большой неохотой. Когда однажды Кевин приподнял брезент, явив ее взору черную лоснящуюся жижу с комками и десятками красноватых эпигеиков, в панике прячущихся от резкого света, Филиппин застыла в отвращении.

Кевин не упускал случая поддразнить свою деловую партнершу. Это была редкая возможность взять над ней верх. Однажды, когда Филиппин, как обычно, инстинктивно отпрянула при виде земли, он протянул ей дождевого червя со словами:

– Смотри, какой милый.

– Положи это откуда взял!

– Ты не любишь его, ему так грустно, – протянул Кевин жалобным голосом, поднося червя к самому лицу Филиппин.

– Прекрати! – завопила та.

Она раскраснелась, веснушки зажглись – как фонарики. Кевин понял, что Филиппин не шутит. Впрочем, эта девушка никогда не шутила. Он не стал настаивать.

– Никогда больше не делай так, – произнесла она отрывистым голосом. – Просто я…

«Стерва?» – пронеслось в голове у Кевина.

– Я страдаю офиофобией.

– Чего?

– Я боюсь змей, червей, всех этих скользких ползающих тварей. Это называется офиофобия.

– Это можно преодолеть. Просто нужно дать себе время.

– Нет, нет и нет! С этим ничего нельзя поделать. Это в генах. Видимо, унаследовано от охотников-собирателей. Я читала в интернете.

Кевин скептически выслушал ее возражения. По мере того как они не спеша удалялись от линии, Филиппин успокаивалась и вновь становилась собой.

– Треть человечества страдает офиофобией, – продолжала она убежденным тоном. – Поэтому домашнее вермикомпостирование никогда не приживется. То же самое относительно предприятий. Мы никогда не продадим эти твои червятники.

– Но ведь это был бы самый простой вариант. Изготавливать линии и устанавливать их у заказчика.

– Люди не хотят видеть, не хотят знать. Все исследования, которые я поручала провести, это подтверждают. Мы должны сами заниматься этим грязным делом.

Кевин понял, что разговор принимает другой оборот. Филиппин не просто так все это сказала. Он быстро прикинул в уме. Франция производит двадцать миллионов тонн органических отходов в год, семь миллионов из которых уже перерабатываются традиционным компостированием, а еще несколько миллионов – с помощью метанизации. Линия длиной двадцать метров может перерабатывать около ста тонн в год, и если предположить, что вермикомпостированию под силу охватить примерно половину оставшегося рынка, то нам потребуется…

– Пять миллионов делим на сто…

– Я уже подсчитала, – перебила его Филиппин. – Нам понадобится пятьдесят тысяч линий.