Это подтверждалось и в выступлениях других участников заседания новгородского Общества любителей древностей. По мнению А. И. Анисимова, у Минцлова нет и тени исторической критики, он мыслит обывательски, когда рассуждает о бесцельности фальсификации «мемуаров» или женщинах-историках. Было бы странно, продолжал Анисимов, не встретить в фальсификации ни одного верного исторического факта, поскольку совершенно очевидно, что в ее основу положены реальные и подлинные исторические источники11 А. И Цветков в своем выступлении обратил внимание на то, что не могут быть корректными ссылки на Синодик Михайловского монастыря, где упоминается в XVI в игуменья Мария Этот документ относится к концу XVIII в., а список игумений составлен в нем и вовсе в 1879 г, то есть по всей видимости с учетом «мемуаров»12 По мнению И. В. Аничкова, нельзя ставить в вину Иванову публикацию мемуаров, поскольку состояние исторической критики в 40-х гг XIX в не позволяло определить их подлинность, однако теперь очевидно, что этот документ не может быть признан достоверным13.
Обсуждение подлинности «мемуаров» старицы Марии в новгородском Обществе любителей древностей окончательно закрыло вопрос об этом памятнике как достоверном историческом источнике, после чего «мемуары» стали одним из классических образцов фальсификации письменных исторических источников в России, хотя автор и мотивы подлога до сих пор остаются неизвестными.
В полемике вокруг «мемуаров», как мы могли убедиться, вопрос об их авторе оказался на периферии: Минцлов решительно отрицал какую-либо причастность к их изготовлению Иванова, полагая, что это был ученый и серьезный человек; Романцев также отмечал старательность Иванова в его ученых упражнениях. Действительно, каких-либо фактов, доказывающих авторство Иванова в изготовлении «мемуаров», у нас нет. Однако весьма примечательно, что этот малоизвестный провинциальный чиновник не просто интересовался стариной, но и публиковал о ней свои многочисленные заметки. В «Новгородских губернских ведомостях» в 1847 – 1849 гг. он издал несколько актов, касающихся истории Молотковской церкви, грамотно описал крест той же церкви, в 60 – 70-х гг. писал заметки по этнографии в «Томских губернских ведомостях», других местных изданиях14. Иначе гово-ря, Иванову не был чужд интерес к древностям, что косвенно говорит о его возможной причастности к изготовлению подделки. Для чего понадобилось скромному провинциальному служащему, занимавшемуся краеведческими изысканиями, изготовить фальсифицированные «мемуары», общественный резонанс которых вышел за пределы Новгородской губернии? Ответ на этот вопрос дать нелегко, ибо, как справедливо заметил еще Минцлов, видимые мотивы фальсификации не обнаруживаются.
Переписка рукописей в монастыре. Древнерусская миниатюра.
Для выявления таких мотивов хотя бы на уровне гипотезы отметим, что в «мемуарах» отчетливо выделяются четыре темы или сюжетные линии: Новгород и падение его вольности; княжна Серафима с ее несчастной любовью и позднейшим увлечением книжностью; Назарий и его трагическая судьба; жизнь семьи княжны Серафимы (отца, брата, родственников). В той или иной степени все эти темы или сюжетные линии очерчены на основе реальных фактов общероссийской и собственно новгородской истории, что говорит о знании фальсификатором основного корпуса введенных в научный оборот исторических источников (прежде всего Софийской второй летописи). Названные сюжетные линии объединяет фигура княжны Серафимы – монахини Марии, волевой и умной русской женщины, которая предпочла после смерти возлюбленного светской жизни монастырь. Здесь в монашеских бдениях, в чтении и переписывании книг она нашла духовную утеху.
«Мемуары» подробно и последовательно раскрывают читателям образ мыслей, характер, поступки русской женщины рубежа XV – XVI столетий. И здесь нам следует вернуться на несколько десятилетий назад и вспомнить, что в 1803 г. на страницах популярного журнала «Вестник Европы» впервые была опубликована статья Н. М. Карамзина «Известие о Марфе Посаднице, взятое из жития св. Зосимы». «Женщины, – писал Карамзин, – во все времена и во всех землях жили более для семейственного щастия, нежели для славы: мудрено ли, что их имена редки в Истории?» Тем не менее, продолжал будущий историограф, природа иногда создает и женские незаурядные характеры, примером которых может служить и Марфа Борецкая. Описав ее злоключения, Карамзин выразил желание, чтобы «когда-нибудь искусное перо изобразило нам галерею Россиянок, знаменитых в истории или достойных сей чести… Правда, что русские летописцы, в которых должно искать материалов для сих биографий, крайне скупы на Подробности; однако ж ум внимательный, одаренный историческою догадкою, может дополнить недостатки соображением, подобно как ученый любитель древностей, разбирая на каком-нибудь монументе старую Греческую надпись, по двум буквам угадывает третью, изглаженную временем, и не ошибается»15.
Сопоставив эти слова Карамзина с «мемуарами» старицы Марии, мы можем легко увидеть, что фальсификатор старательно следовал предложенной программе. Героиня «мемуаров» – одна из представительниц галереи Россиянок, не столько знаменитая в истории, сколько достойная своими личными качествами и судьбой занять почетное место в пантеоне замечательных русских женщин. Автор подделки при ее изготовлении внял и другому совету Карамзина: изложить биографию своей героини, пользуясь не только летописями, но и догадкою, соображением, реконструируя по своему разумению судьбу придуманной им незаурядной женщины конца XV – начала XVI в.
Таким образом, мы, возможно, выявили один из мотивов создания «мемуаров» старицы Марии. Но автор подделки, приступая к своему замыслу, не мог не считаться с исторической наукой своего времени. Показательно, что первая публикация «мемуаров» появилась в 1847 г., спустя два года после выхода книги С. М. Соловьева «Об отношении Новгорода к великим князьям», являвшейся его магистерской диссертацией, защищенной в 1845 г. (в 1846 г. диссертация была переиздана с дополнениями и примечаниями).
Книга Соловьева вызвала немало споров. Все повествование автора было пронизано оригинальной концепцией, в основе которой лежал тезис об определяющей роли в истории удельной Руси борьбы «старых» городов с «новыми». Согласно Соловьеву, например, вече являлось принадлежностью исключительно «старых» городов, в которых его власть и власть княжеская находились в неопределенном отношении, «новые» города не имели самостоятельного быта, долгое время зависели от городов «старых» и т. д. Эти и другие идеи Соловьева встретили как возражения, так и поддержку. Развернулась большая полемика. «Мемуары» старицы Марии заняли в ней свое место. Согласно им, первопричиной «опалы» на «старый» город Новгород являлся только навет озлобленного из-за несчастной любви Назария. Никаких более глубинных причин разгрома Новгорода вроде бы и не было. Великий князь всего лишь обеспокоился возможной изменой в одной из своих «отчин». Автор «мемуаров» тем самым вполне определенно высказался против концепции Соловьева, противопоставив ей обыденный рассказ, «реальную» жизнь новгородской барышни.
Разочарование – почти всегда неизменный спутник разоблачения подлогов. Но «мемуары» старицы Марии, несмотря на очевидные оплошности, допущенные при их изготовлении, продемонстрировали и благородство замысла, и недюжинные способности фальсификатора (хотя бы в стилизации своего повествования под «древность»). Поэтому «мемуары», исключенные из времени, к которому пытался отнести их создатель, остались памятником русской литературы и исторической мысли первой половины XIX в.
Глава шестнадцатая
НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА – КЛАД
Шей, вдова, широкие рукава –
было бы во что класть небылые слова.
Русская народная пословица
Задумав эту главу, автор испытывал известное чувство неуверенности. Как увидит читатель, она несколько выпадает из общей структуры книги: в ней рассказывается о подделках исторических источников, изготовленных в разное время, разными людьми, с различными целями, начиная от желания позабавить современников и кончая стремлением к политическому эффекту. Проницательный читатель, конечно, заметит здесь уловку автора – повествования о нескольких подделках объединены, скажет он, потому что рассказ о каждой из них не может составить отдельной главы. Автор действительно в данном случае слукавил, но лишь отчасти. Дело в том, что все подделки, о которых пойдет речь, представляют несомненный интерес к истории фальсификаций русских исторических источников, и к тому же многие из них как бы объединены общей судьбой – им была суждена короткая, чуть ли ке мгновенная жизнь.
Первой в этом ряду подделок можно назвать «Песнь Мстиславу», опубликованную известным писателем рубежа XVIII – XIX вв. П. Ю. Львовым в 1808 г. на страницах «Русского вестника», одного из популярных журналов того времени.
В предисловии Львов уверял читателей: «Повесть сию читал я знаменитым мужам в нашей словесности и другим моим приятелям, людям известным в обществе по хорошим их сочинениям и переводам. Она им понравилась: все они предлагали мне преложить ее белыми стихами, но я не понадеялся на себя, не смел ни поправлять ее, ни переделывать, а решился издать так, как она есть, или, лучше сказать, как она мне досталась»1.
Написанная размером народных песен, «повесть» начиналась былинным запевом о возвращении войска Александра Невского в Новгород после победы на Чудском озере. Расположившись на отдых на берегу Волхова, воины-победители обращаются к Рати-бору Будиславичу с просьбой спеть «старую быль, стародавнюю правду»: «Ты скажи нам, как отцы наши и деды парились в бане кровавой мечами булатными; как сеяли они страх и ужас на полях ратных, как сжинали они победушки по чужим землям в честь и славу земле русской».
Собственно «Песнь Мстиславу» и представляет рассказ Рати-бора. Согласно ему, после смерти Владимира Мономаха началась на Руси «печаль горькая; возросла беда повсеместная», Киеву стало угрожать половецкое войско. По счастью, был в это время князем храбрый и умный Мстислав, всегда думавший, как «русское царство прославить, выше всякого царства поставить». Собрал князь войско и пошел с ним на встречу с половцами. Перейдя реку Суду, встретили русские воины половцев во главе с князьями Боняком и Шуруканом. Мстислав сразился с Боняком и убил его, половецкие отряды побежали. На следующий день русские и половцы сразились у Хорола, и здесь дружина Мстислава одержала над половцами окончательную победу.
Однако уже на пути Мстислава к Новгороду стало известно о новой опасности: на Новгород ополчилась «гроза страшная, чудь белоглазая с литвою долгополою». Бывший тогда в Новгороде посадником боярин Дмитрий Данилович Завидович послал к Мстиславу «грамотку» с сообщением об этом, а чтобы отвлечь народ от невеселых мыслей, затеял женить своего сына-богатыря Якулу.
Далее Ратибор описывает свадьбу Якулы на дочери посадника Павла – правнуке «Соловья древних лет, Велесова Внука, Бояна вещего». В разгар свадьбы по Ильменю проплывает корабль с тридцатью богатырями, одним из которых оказался Мстислав. Во время пира Мстислав влюбляется в дочь Дмитрия Даниловича красавицу Любаву, та отвечает ему взаимностью. На следующий день Мстислав посватался к Любаве, отложив свадьбу до победы над неприятелем.
Вместе с подошедшим войском Мстислав отправляется к Чудскому озеру, где происходит жаркое сражение с чудью и литвой. Войска Мстислава одержали победу, но во время схватки геройски погиб Якула. Мстислав дает обет отомстить за смерть Якулы, покорив чудь и литву.
В то время как Мстислав успешно исполняет свой обет, в Новгороде томились дурными предчувствиями и снами Дмитрий Данилович, жена Якулы и Любава. Якулу торжественно похоронили в Новгороде. Вскоре горе родных и близких Якулы облегчается возвращением с победой Мстислава, которому новгородцы устроили торжественную встречу. После свадьбы Мстислав с Любавой отправляются в Киев, где князь правил «Русью шесть лет, правил мудро, славно и громко», заслужив название великого.
«Песнь Мстиславу» завершается оптимистической концовкой – описанием мирной ночи, в тишине которой, удовлетворенные повествованием Ратибора Будиславича, спят воины Александра Невского.
«Песнь Мстиславу» в основном соответствовала историческим реалиям XIII в., включая и женитьбу в Новгороде Мстислава на дочери новгородского посадника Дмитрия Даниловича, о чем читатель начала XIX в. мог узнать из летописей и «Истории» В. Н. Татищева. В «повести» оказалось много параллелей и даже прямых текстуальных совпадений с известными к моменту ее выхода в свет первыми изданиями «Слова о полку Игоревен и Сборником Кирши Данилова. Так, «борзые кони» князя Мстислава «ржут за Сулою», сам он «носился мыслию» по всей Руси, «серым волком» по земле, «сизым орлом» под облаками и «с размаху бил кровожадных коршунов», «напрягал ум свой крепостию, изострив сердце мужеством». К воинам он обращается фразой «Слова о полку Игореве»: «Уж как вы ли, храбрые руссы, в цель стрелять знающи, под звуком труб вы повиты, под шеломами возлелеены, концом копья вы вскормлены, все пути вам ведомы, луки у вас натянуты, колчаны отворены, сабли изострены; вы летаете по полю ратному как ясные соколы, ища себе чести, а князю славы». В свою очередь, и воины Мстислава обещают ему: «Мы Волгу веслами расплещем, а Дон вычерпаем шеломами».
Однако псевдобылинный строй «Песни Мстиславу», ее едва ли не полное соответствие историческим реалиям XIII в. вряд ли могли обмануть сколько-нибудь знающего читателя начала XIX в. Вплетенные в ткань повествования целые куски из летописей, «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова были шиты, что называется, белыми нитками. Мистификация оказалась настолько очевидной, что даже редактор «Русского вестника» С. Н. Глинка счел необходимым обезопасить себя от возмож-ного гнева читателей, заметив в примечании к публикации: «Повестью о Мстиславе Великом, в которой изображены обычаи, нравы и деяния времен богатырских, обязан издатель "Русского Вестника" Павлу Юрьевичу Львову», то есть фактически указал на автора этого произведения.
Уязвимость своей подделки осознавал и сам автор. Поэтому для большей убедительности он, во-первых, придумал легенду о находке «Песни Мстиславу», которую мы приведем полностью, учитывая, что ее особенности нам еще пригодятся при разборе типологии подделок вообще: «Один коренной новгородец из купцов подарил мне рукопись, найденную им, как он сказывал, в углу кладовой, в груде полуистлевших бумаг, оставшихся после предка его, Вавелы Онуфриева, который в свое время, т. е. в начале XVII века, почитался великим грамотеем, имел у себя довольно книги силен был в арифметике; притом же был угрюмого вида и познавал людей с первого взгляда. Вавела нередко езжал торговать в Колывань и на диво привозил оттуда между прочими товарами листы с малеванными лицами, также разных, из глины выделанных зверей, птиц и чуд морских, коими убрана была его приемная светлица… Рукопись, о коей идет здесь речь, содержит в себе повесть о Мстиславе I Володимировиче, славном князе русском. Она писана слогом старинных русских сказок, и весьма много находится в ней стихотворческого замысла. С большим трудом она была переписана, так что некоторые слова насилу можно было разобрать: письмо древнее и сплошное. Прочитав список, я заметил в сей повести множество красот, почерпнутых из русских песен, из других наших стихотворений и даже из песни о походе на половцев. Думать надо, что повествователь или заимствовал из оных, или красоты древних песен употреблялися в повестях того времени в присказку или в приговорку, так, как ныне в некоторых русских сочинениях приводятся французские стихи. В старину щеголяли, может быть, повторением хороших мест из отечественных повестей, сказок и песен, как ныне щеголяют знанием хороших мест из чужестранных писателей…»2
Во-вторых, Львов составил примечания к тексту повести. Он писал: «И так, дабы отделить то, что повествователю собственно принадлежит, от того, что взято им откуда-либо, я сделал свод и отыскал все взятое им из песни о походе на половцев, из древних русских стихотворений и русских песен. Сверх того, увидел я, что повесть сия основана на истинных событиях: я сверял ее с летописцами и вынес исторические примечания»3. Таких примечаний с точными ссылками на «Историю» Татищева, «Древнюю российскую вивлиофику», первые издания «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова, с цитатами из них было 29. Они как бы лишний раз подтверждали достоверность «Песни Мстиславу». И здесь автор фальшивки не избежал соблазна привлечь внимание к загадочной фигуре древнерусского поэта Бояна. Лишь бегло упомянув о нем в тексте «повести», в примечаниях он дал волю своему воображению. «Новгородские улицы, – писал он, – большею части прозваны именами знаменитых мужей, свое во оных жительство имевших. Думать надлежит, что в сей улице жил в древние времена славный муж Боян. Ежели нельзя утвердительно сказать, что этот Боян есть тот самый бессмертный певец, о котором упоминается в ироической песне о походе на половцев князя Игоря, то по крайней мере полагать можно, что певец Боян жил в Новгороде, ибо ни о каком ином Бояне нигде не говорит история тех времен»4.
После всего сказанного, думается, самое время попытаться проникнуть в мотивы подделки «Песни Мстиславу». Прежде всего заметим, что сюжет о Мстиславе ко времени публикации сочинения Львова уже не был новым для русской литературы. Еще в феврале 1802 г. А. X. Востоков прочитал в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств первую песнь «богатырской повести» «Светлана и Мстислав», которая полностью была напечатана в его «Опытах лирических» в 1806 г.5 «Богатырская повесть» Востокова содержала многочисленные реминисценции из «Слова о полку Игореве», Сборника Кирши Данилова, однако в целом была насыщена псевдославянской мифологией, заимствованной из сборников XVIII в. «Песнь Мстиславу» в этом смысле прямо противопоставлялась «Светлане и Мстиславу» фактической основой, опиравшейся на реальные тексты древнерусских произведений. Это противопоставление усиливалось и легендой об открытии «Песни Мстиславу», подчеркивавшей древность ее происхождения и бытования в народной среде. Одновременно Львов попытался как бы реконструировать жизнь и быт Древней Руси. Сделано это было им достаточно неискусно – за псевдоархаическими описаниями воинских походов, любви Мстислава и Любавы легко просматриваются вкусы и понятия образованного человека рубежа XVIII – XIX вв.6