«Сказание о Руси. Списано с харатейного листа ветхости его ради, а списано верно тож. Сказание о том, как установилось прозвание Руси.
Былиной была эта сказка, в те веки начальные, в те годы усобные, в те лета бесплодные, а начало се таково.
Царствовал страх по городам старым и по градам новым, страх от меча и огня, и в облаках дивные являлись знамения. В те поры вставал с четырех концов (земли русской) плач и вопль бороздил без устали по-дунайские земли, то народ славянский побивал насол от Преруна. Весь Юг простонал человечьим голосом, кровию умывался он по утрам, кровию упивался по вечерам, и людские кожи шли на ремни и подпруги. Не вихорь тогда гнал белых кречетов через поле в поле, а славян гнали черные враны недруги с берегов Дунайских к Западу на реку, что дно прет волной быстрою. Невзгода тогда окликнула первую нашу вольницу. Не проторенными дорогами побежали тогда славяне, а лесами и болотами, и когда отстранились от лютой карны, по пути побивали и ланей безрогих, и рогатых буйволов, стреляли огневок лисиц и куниц черных, а след свой держали днем по солнцу и ветрам, ночью по звездам, и когда ватаги задние нагнали передние, то народ передний пошел беззаботно, зная, что сзади его по деревням шли все люди знакомые, дружные, и дошел так до озера Ильменя, где и остановился в перелеске, а задние ватаги там остановились, где повстречали прекрасные берега рек не отведанных, гор не копанных, лугов не кошенных, полей не паханных, распустили там стада свои и по густым кушам зазвенев секирами, загремели песнями, прежними, прадедовскими, какие певали во времена счастливые. "У сладкого яра три сторожимые мара, по Дунаю, по Дунаю, три сторожимые мара. Под первым маром, под первым усладным красная медь; то же – под другим маром, под другим медовым – золотая поклада; а под остальным маром, сладким, медовым, – любовные мены. Взягь бы нам у яра три сторожимых мара. Первый бы в владенье старым родичам. С другого бы клады – на наши посады, а остальной крутой мар на часть нашему брату на сытны мены. В ту бы мы годину, в ту бы поровщину задали бы детки на весь свет светлый праздник – в те бы времена мы заплясали в той зачурованной роще, около тех маров сладкого яра. Тогда то бы запели наши молодые детки, но далеко нам, детки, до морозного Просинца и стужей Коляды". Так веселясь (играя), славяне срубили себе вежи вышками, оградили город тыном и устлали собой землю (видимо) плодородную, но еще неизвестную, и зажили тихо, будто трава, с жившими тут же по соседству и древлянами, и зверянами, и друговичами, и кривичами.
В то урочье, где остановиласьразнота всякая славянская, прибыл к ним для наблюдения (обычаев) от чужих стран старик, хитрый знаниями, не сведущий в обрядах, почему не побоялся идти один к посторонним людям в глушь, и был не тронут. Встретил в поле у реки он житых старцев и добивался у них спросами и выводами: "А что за люди здесь это, и у какой реки? Как честить ваше сборище? Как по свету поведать об этом граде и окрестных селах и ближних пущах и об дальних горах?" Старшиною был (там) Крепкомысл, посмотрел на его брови черные, смежные, на его желтый лик, чуждым изожженный солнцем, и чтобы не про-мимоваться, отвечал то, что все знали, и никто бы не догадался, что ему это уже известно. Рось, сказал, ста поселилась здесь, город наш Скоростень, пригородки впереди, загородки позади, река самородная, пущи стояростовы, горы кругом угорские, мы же словаки (люди). Старик из мешка вынул свиток и записал в нем камышовой тростию Крепкомыслову речь. Поклонился старшинам долу и, не отведав хлеба и никакой пищи, пошел прямо, не разбирая дороги (по местам), где одни галки слетались для добычи. Долго мелькал между лузей красный опашень старца, а еще дольше помнили его старшины посадские и, тем опашнем пугая, угомоняли крик детский.
С той поры, когда уже погаснул последний месяц сорокового года, когда уже окрепнули славяне, и протрубили по окрестностям громкою славою, прошумели первыми боями в крепостях вражеских, побивая недругов уже не засохожником, а мечами обоюдоострыми, то пришли к ним из-за моря послы со всякими дарами и спросили у старшины того ж Крепкомысла, который уже имел снег на власах своих и сизую мглу в очах соколиных, и сказали: "Здесь город Коростень и с того ли конца пойдет Русь могучая?" Крепкомысл принял дары и, поклонясь тем послам, отвечал: "Здесь город Коростень, здесь и река Днепр, то видно от нее пойдет на Север и Русь, силой могучая".
С тех пор и прослыла земля наших славян Росью, то же Русью, да и слову сему конец, аминь и три креста».
«Переложение» древнерусского текста «сказания» нельзя не назвать смелым. Видимо, понимали это и издатели, присоединив к переводу обширные комментарии, в которых попытались обосновать свои толкования тех или иных мест памятника. Так, слово «яр» здесь производится от иллирического «весна», «мар» толкуется как «курган» (от слова «мор»). С этими двумя словами связывается происхождение слова «ярмарка» как «яр на марах», то есть весенний праздник на курганах. Выражение оригинала «Сказания» «по градом старым и по градом ладогам» объясняется как «по городам старым и молодым», связывается «ладогам» с «ладу», а последнее – с «ладить», «строить». Своеобразно в комментариях объяснен и ряд других слов и выражений «Сказания»: «рыня-ше» – бороздил, «засохожных» – сошник, набивавшийся на шест, «мены на полюбы» – продажа по любовной цене, «вече» – вещать и т. д.3
Любопытной оказалась в публикации и трактовка «Сказания». Издатель памятника не настаивал на его безусловной достоверности, задавая вопрос, что же он собой представляет: «Гипотеза ли, которою хотели объяснить себе наши праотцы происхождение России…, догадка ли, очень похожая на догадки и новейших ученых, но отличающаяся от последних тем ярким поэтическим блеском… или чуждое предание, одно из тысячи не долетевших до нас, заимствованное от другого народа…»4 Опытный глаз, продолжал он, заметит в «Сказании» «много русского», можно даже сказать, что оно пропитано «нашею, кровною» народностью. Памятник, по его мнению, отразил русские национальные черты характера – веселость, беззаботность в горе и радости, недоверие к незнакомцу-путешественнику – хитрому старцу, записавшему показание мудрого Крепкомысла.
Несмотря на призыв издателя откликнуться на его публикацию, нам неизвестны мнения первых читателей «Сказания». Можно сказать, что и впоследствии «Сказание» полностью игнорировалось учеными, так как мы не знаем ни одного его критического разбора. Молчание – это тоже оценка откровенной подделки, но так было до тех пор, пока «Сказание» не попало в руки ростовского краеведа – крестьянина села Угодич А. Я. Артынова.
Это была любопытная и по-своему интересная личность, во многом характерная для того типа исследователей-самоучек, которые, заболев однажды недугом познания прошлого, отдают своему увлечению немало сил и энергии, но так и не становятся профессионалами. Выросший в семье, явно интересовавшейся прошлым родного края, выучившись грамоте, Артынов с энтузиазмом занялся созданием очерков истории своей «малой родины» – Ростова и его окрестностей. Его краеведческие работы встретили поддержку столичных ученых. Первые статьи Артынова, опубликованные с их помощью, очевидно, утвердили его в своем призвании. По словам Н. Н. Воронина, посвятившего историческим сочинениям Артынова статью, его жизнь «ознаменовалась гигантским писательским трудом». В страсти писать и многократно переписывать свои же сочинения у Артынова, по словам Воронина, было «нечто маниакальное»5. В этом отношении он чем-то напоминает Сулакадзева.
Артынов по-своему стремился к историческим знаниям. Тысячи страниц вышли из-под его пера. Ослепший, он продолжал диктовать уже не раз переписывавшуюся «Летопись бытия временных лет Ростова Великого»6. Однако горячее и искреннее увлечение Артынова не было подкреплено профессиональным умением. Прошлое родного края он рисовал в духе лубочной псевдоистории. К тому же из-за «ростовского патриотизма» он не только вольно обращался с источниками, но и не останавливался перед весьма неискусной их подделкой. В этом он не видел ничего зазорного, простодушно заявляя, что задачей своих работ ставит «приноровление» к Ростову важных исторических событий.
Вот почему, собирая «предания» о Ростове, Артынов наряду с подлинными историческими источниками в своих трудах ссылается на некую летопись на бересте, обнаруживает едва ли не абсолютное доверие даже к сказам. Его сочинения – это нагромождения фантастических рассказов в сентиментально-романтическом духе, на основе все той же уваровско-николаевской триады. Наверное, если бы Артынов писал о слонах, он непременно так или иначе связал бы их с Ростовом.
Учитывая сказанное, становится понятным, почему «Сказание» попало в поле зрения Артынова. Он стал обладателем списке памятника, по расчетам Воронина, в апреле-мае 1869 г., когда принимал участие в работе I Русского археологического съезда.
В своих сочинениях Артынов не раз использовал «Сказание» в качестве достоверного источника. Правда, подавляющая часть их так и не увидела света, поэтому «Сказание» оставалось принадлежностью рукописной историографии. Лишь совсем недавно оно вновь было опубликовано Ворониным как образец подделки первой половины XIX в.
Итак, «Сказание» как достоверный и подлинный исторический источник было проигнорировано исторической наукой, если не брать во внимание интерес, проявленный к нему историком-самоучкой Артыновым. О признаках подлога, мотивах изготовления фальшивки, лице, рискнувшем пойти на ее изготовление, мы расскажем чуть ниже. Сейчас же попытаемся охарактеризовать само «Сказание».
Древний текст этого сочинения отчетливо делится на четыре части. Первая – рассказ о бегстве славян с берегов Дуная на восток (а не на запад, как сказано в «переложении») и к берегам озера Ильмень и их расселении там. Вторая часть – пересказ «болванной песни». Третья – рассказ о некоем (судя по описанию – греческом) путешественнике, посетившем Коростень, где жило славянское племя рось, и прибытии сюда несколько десятилетий спустя греческого посольства с дарами. Четвертая часть представляла собой записи о переписке «Сказания». Однако и по стилистике, и по фактическому материалу памятник распадается как бы на два больших рассказа. В первом – с былинным началом, многочисленными непонятными словами и выражениями – говорится о расселении славянских племен. Здесь всего лишь упоминается слово «Олег», которое издатель в «Сыне Отечества» переводит не как имя собственное, а как глагол «лечь», «осесть в перелеске». Во втором рассказе повествуется о Крепкомысле и происхождении названия Руси. Он более понятен, написан в летописной манере, хотя и с подробностями, не свойственными летописям.
В сложной компоновке «Сказания» разобраться нелегко. Определенную неясность вносят два обстоятельства: писцовые записи и расхождения между оригинальным древнерусским текстом и его переводом в «Сыне Отечества». «Сказание» как бы имеет два пласта. Первый – это собственно сказание о «вечем Олзе», записанное на «харатейном листе» и, видимо, так сокращенное позднейшими переписчиками, что в древнерусском тексте осталось лишь упоминание о некоем Олеге, исчезнувшее в переводе. Второй пласт – вставка в сказание о «вечем Олзе» рассказа о Крепкомысле, принадлежащая лицу, списывавшему с «харатейного листа». Надо думать, что это лицо и дало дополнительный заголовок всему произведению – «Сказание о том, како уставися прозвание Руси».
«Сказание» производит довольно сильное впечатление. Обе его части пронизаны фольклорными мотивами. Первая – едва ли не полностью построена на былинной, песенной ритмике, содержит фрагменты «болванной», то есть языческой, дохристианской песни славян. Вторая часть замечательна яркой, художественно выразительной зарисовкой «древан» человека с черными горящими глазами, соболиными бровями, хитрым лицом, непривычным для жителей Коростеня головным убором.
В «Сказании» оказалось много параллелей со «Словом о полку Игореве». Это было подмечено уже автором «переложения» памятника, который писал, что тогда, когда «неизвестный певец "Слова о полку Игореве", соловей старого времени», увлекал русские души, «другой Боян вдохновился им, и с его гуслей-самогудков раздались чудные звуки «Сказания»7. В «Сказании» оказалась масса слов и выражений, сходных со «Словом»: «рокы усобные»\ «див», «рыняше», «Хоре», «белых кречетав», «через поле в поле», «чръные врани», «дебри», «скика», «карны», «къмолых», «буйтуров», «чрлъна», «галицы», «помняше» и др.
Язык и характер повествования подчеркивали древность «Сказания». Это впечатление усиливалось заголовком, где упоминался «харатейный лист», и припиской писца, относящейся уже ко времени после принятия Русью христианства (на это указывало пожелание переписчика молиться о душах предков-язычников, слова «аминь и три креста»). Оно же подчеркивалось словарными параллелями со «Словом о полку Игореве», наличием множества темных мест («бияша на сол», «людские коши на па-поломы и подъяры пойде неве», «дне-превяной быстрею», «к себе не угоды скика првую Волынь нашу а безъопасие», «дотче озера Ильменя, где и Олег посем Изборце», «осътаныи рог сорокаваго» и др.).
Исторически значимым в глазах читателей должно было выглядеть и его содержание. Из него следовало, что в далекие времена некие недруги вытеснили славян с берегов Дуная к озеру Ильмень и «на ночь», то есть на Восток, к Днепру, где они построили города, занялись скотоводством и хлебопашеством. Позже начались между славянскими племенами распри. Во время их к Коростеню, где жило племя «рось», прибыл путешественник – грек, а впоследствии – целое греческое посольство, от которого и стало известно в мире о славянах – роси или руси. Ценность «Сказания» подчеркивалась и единственной в своем роде записью «болванной», или языческой, песни.
Мы уже констатировали, что наука полностью игнорировала «Сказание». Разумеется, главным аргументом в таком подходе выступало отсутствие той самой рукописи петровского времени, в которой, по словам Минаева, находился такст памятника. Подозрения в подлоге укрепляли и неясность, несмотря на выразительность, содержания и композиции источника. Однако мы попытаемся подойти к доказательству подложности «Сказания» с другой стороны, установив его возможного автора, а также мотивы, которыми он мог руководствоваться при изготовлении фальшивки.
Воронин считал автором Сулакадзева. По его мнению, Сула-кадзев, как отставной офицер, мог входить в круг военных, в котором вращался и Минаев. Последний и получил, а возможно и купил, у Сулакадзева его изделие. Однако предположение Воронина основано на чисто умозрительных соображениях, не имеющих под собой ни одного реального факта. В самом деле, «Сказание» явно написано рукой мастера, человека, свободно владеющего литературным пером и имеющего поэтический дар. Достаточно еще раз вспомнить описание «древан» человека или несомненно удачные поэтические образы, пусть навеянные «Словом о полку Игореве», вроде «повстречали красные берега рек не отведанных, гор не копанных, лугов не потравленных», «стоял на четырех концах вопль и плач и падал на землю» и т. д. Правда, в «Сказании» упоминается «опаведь» Крепкомысла, а именно под таким названием известна одна из фальшивок Сулакадзева. И все же «Сказание» решительно выпадает из круга его подделок: помимо несомненного литературного мастерства оно оставляет впечатление цельности, образности, чего не скажешь о «творчестве» Сулакадзева.
Приписывая Сулакадзеву авторство «Сказания», Воронин следовал известной логике. Поскольку он почему-то не знал о публикациях этого сочинения в «Иллюстрации» и «Сыне Отечества», фигура Минаева в истории бытования памятника ему показалась случайной.
Однако теперь мы можем твердо сказать, что это не так. В первых изданиях «Сказания» открытие его прямо связывалось с именем Минаева. Примечательно и другое. Публикации «Сказания» пришлись едва ли не на самую активную пору публицистического и поэтического творчества Минаева.
Отец известного поэта Д. Д. Минаева, Дмитрий Иванович Минаев, – фигура довольно заметная в литературной и общественной жизни России 40 – 50-х гг. XIX в. Как и его современник И. П. Сахаров, Д. И. Минаев был искренне увлечен народной культурой. Занимаясь поэтическим творчеством, Минаев много усилий тратил и на собирание и пропаганду фольклора. «Муза русских народных песен, – писал он, – была спутницей всей моей жизни: ребенком я изучал народную поэзию по инстинкту; в полном развитии изучал ее как науку. Имея случай ездить по всем углам нашего Отечества, где было можно, я без устали ходил по деревням, без утомления отыскивал часто не сказочника, что было бы в порядке вещей, а человека, у которого все сведения ограничивались только тем, что он знал или одно начало, или один конец старинной песни…»8
Как сложившийся поэт и знаток устного народного творчества Минаев выступил в 1846 г. с написанным им в Симбирске поэтическим переводом «Слова о полку Игореве»9. Несмотря на цветистость и риторику, существенные отступления от текста, подчас не гармонирующие ни с содержанием, ни с ритмикой поэмы, перевод Минаева вызвал широкий резонанс и споры, в которых принял участие В. Г. Белинский. Перевод продемонстрировал поэтическое мастерство автора, особенно в воспевании природы и передаче патриотического духа «Слова о полку Иго-реве».
Спустя год Минаев опубликовал пространное оригинальное поэтическое произведение, в котором легендарный Боян из «Слова о полку Игореве» выступил как автор песни о вещем Олеге10. Здесь традиционный для русской литературы сюжет о смерти Олега от укуса змеи дополнен описаниями походов князя, его сражений, заключения договора с греками и т. д. Наконец, в 1856 г. Минаев опубликовал еще одно крупное произведение11. В нем он выступил с обширным планом составления «истории русского народа из русских народных песен».
Идея народности была определяющей чертой всего творчества Минаева. Он скорбит об утрате многих элементов богатой национальной культуры, особенно поэтической, призывает современников искать, собирать, записывать остатки народной поэзии. «Сколько раз, – свидетельствовал Минаев, – случалось нам приезжать в какой-нибудь город, кликнуть тамошнего старожила – разносчика книг и на требование рукописей и сказаний услышать подобный ответ: "Был, дескать, у нас один грамотный старичок лет под семьдесят, и вот, как бы твоя милость поторопился приехать сюда годика три тому назад, так бы он насказал тебе короба полтора и сказок и былин – только слушай, а книг старых да рукописей у него столько было – хоть мост мости… да он теперь умер! А вот те былины да песни с перебавутками и со всякой всячиной шли к нему от прадеда, а прадед-то его, как покойный порассказывал, жил еще за царя Алексея Михайловича"»12.
И вместе с тем, проповедуя идею народности, Минаев был свободен от догматической нетерпимости и той воинствующей патриархальности, которые свойственны, например, Сахарову. Исчезновение патриархальной старины Минаев объяснял естественным процессом исторического развития русского народа. Не идеализируя этот процесс, он понимал его историческую неизбежность. Прямо споря с николаевско-уваровской триадой, Минаев писал в 1856 г.: «Мы воскрешаем почившую старь не для того, чтобы она была уставом для нового порядка вещей, но кладем ее как науку перед нашими соотечественниками, тем более интересную, что эту науку – историю складывали народные певцы – самовидцы десяти русских столетий»13. Эта же мысль легко читается и в поэтическом предисловии – «Дедушка Дон Иванович» – к его переводу «Слова о полку Игореве»: