Рассказ о следующей подделке нам придется начать издалека. Еще в петровское время в России возник жанр похвальных слов как особый вид панегирической литературы. В начале XIX в. внутри этого вида появляется ответвление – исторические похвальные слова, у истоков которого стоял Н. М. Карамзин с его историческим похвальным словом Екатерине II7.
Заметное место среди исторических похвальных слов заняло похвальное слово Ивану Грозному, написанное будущим крупным историком Сибири, а в то время церковнослужителем П. А. Словцовым8. Жанр исторических похвальных слов предполагал более или менее обязательное использование исторических источников. Привлек их в своем труде и Словцов. Среди них выделялась опубликованная им в качестве приложения «по списку» «Речь, которую говорил 1584 года 25 марта в Грановитой Палате боярин Никита Романович Юрьев» (с примечанием издателя в ее конце: «Продолжение речи не принадлежит к царствованию Иоанна, а потому и отсекается»).
«Блюстители великого народа! – обращался Юрьев к присутствующим. – Вы пришли сюда почтить память монарха тем, чтобы трем попечителям престола (между которых верховною волею и я поставлен) преподать наставления, достойные той высокой чреды». Государи умирают, продолжал Юрьев, но государства остаются, и «план» их развития «должен быть ненарушим, соответствуя только высоте образования». Я бы хотел, заявлял далее боярин, «за достойное в сию минуту, когда правительство обыкновенно озирается на себя с холодным равнодушием, перебрать правила минувшего царствования, дабы по сему отчету расположить и наши поступки на грядущее время»9.
Главное в речи Юрьева – законодательная деятельность Ивана Грозного и в первую очередь Судебник 1550 г., утвержденный, по его словам, «с приговора бояр». Собственно вся дальнейшая его речь – это комментированный пересказ трех разделов Судебника: «Дух уголовного уложения», «Дух гражданского уложения»,
«Дух уложения государственного». В первом разделе обращает на себя внимание комментарий Юрьева к статье Судебника 1550 г. о ложных крепостях на крестьян: «За составление ложных крепостей на владение людей казнить смертною казнью, подобно как убийцу» – и далее: «Доказательство, сколь высоко ценилась личная свобода, хотя по обстоятельствам и допущено укрепление людей»10. Во втором разделе наиболее интересны рассуждения Юрьева о правах и обязанностях трех категорий населения при Иване Грозном. Говоря о «владетелях земли», Юрьев замечает, что «престол не может быть без опоры на дворянство, так же как дворянство ничего не значит без богатства», подчеркивая тем самым право дворянства на владение землей. В то же время Юрьев видит в Судебнике 1550 г. право крестьянства на свободу: «Крестьянину пользоваться правом свободного жительства и перехода, на чьей бы земле ни имело оседлости»11. В третьем разделе после многословной характеристики законодательства Ивана Грозного о правах и обязанностях царя и государства в отношении подданных, устройства управления Юрьев вновь возвращается к положению крестьянства и отмечает: «Владение земли не дает права на вольность человека, ее занимающего. Он подвластен только по оброку»12.
«Речь» Юрьева являлась естественным продолжением собственно исторического похвального слова Ивану Грозному. В нем Словцов, один из друзей М. М. Сперанского, по существу обосновывал принципиальные положения законодательных реформ, которые начинали разрабатываться Сперанским по поручению Александра I. «Речь» Юрьева, представлявшая собой взгляды «современника» и «очевидца» царствования Ивана Грозного, прямо перекликалась с идеями похвального слова. Например, Словцов в своем сочинении, характеризуя законодательство Ивана Грозного, писал о том, что «поселянин там свободен», «не мог быть рабом», «подать собирается по имению, земле и промыслу – владение землей не сообщает права на владение человеком, тут водворившимся, – поселянин властен переходить из владения в другое в урочное время», управление осуществляется таким образом, чтобы пресекать «своевольство народа», «угнетение высшего класса»13 и т. д.
С точки зрения исторических реалий, «речь» Юрьева представляла собой весьма неискусный образчик подлога. Известным в начале XIX в. данным о воцарении Федора Ивановича после смерти Ивана Грозного соответствовали в «речи» лишь три факта: историческая реальность Юрьева, его попечительство над слабовольным царем вместе с князьями И. П. Шуйским и И. Ф. Мстиславским (как сообщал, например, А. И. Манкиев в своем «Ядре российской истории»), существование Судебника 1550 г. Все остальное, включая не только какое-либо публичное выступление Юрьева, но и вообще некое действо, состоявшееся 25 марта 1584 г. в Грановитой палате, представляло собой импровизацию Словцо-ва. Автор «речи» не позаботился о придании своему экспромту большей убедительности (например, архаизацией языка). Очевидность подделки уже для читателей – современников Словцова заставляет нас рассматривать ее всего лишь как своеобразный публицистический прием автора исторического похвального слова Ивану Грозному. Словцов не пытался скрыть условность публикуемого им «документа», видя в нем лишь форму выражения своих собственных мыслей. Иначе говоря, мотив подделки заключался в том, чтобы «мнением» авторитетного реально существовавшего исторического лица, бывшего одним из предков царствующей династии Романовых, придать большую убедительность мыслям о ряде принципиальных положений законодательства Ивана Грозного, которые, по мнению Словцова, было бы полезно учесть и в законодательной практике правительства Александра I. Речь шла прежде всего о положении крестьян – их отношении к земле, землевладельцам-помещикам, праве крестьянских переходов в определенные сроки, то есть о некоторых попытках ослабления крепостной неволи.
С помощью «речи» Словцов попытался утвердить идею преемственности законодательства Ивана Грозного и первых лет царствования Александра I. В этом смысле не только идеи «речи» Юрьева, но и сама фигура русского боярина, свободно обсуждающего законодательство царя, имели символический смысл.
Очевидно, к началу XIX в. (возможно, и ранее) относится изготовление несколько наивной подделки – «указа» царя Алексея Михайловича от 18 мая 1651 г. («указ» известен в четырех списках XIX в., один из которых относится к 1814 г., то есть возникновение «указа» можно отнести ко времени не позже 1814 г.). Стилизованным под «древность» языком в нем говорилось, что в Москву начали прибывать разные еретики-немцы и просить царской службы. «И мы, – продолжал указ, – собра архиепископы, архиереи, архимандриты и иереи на думу», где решили «оных сукиных детей немцев на воеводство не посылать», а только «в службу нашу царскую вступать по нужде, в ратную»14. Политический подтекст этой подделки был очевиден – это был протест против иностранного засилья в бюрократическом аппарате России. Ее автор изобрел актуальный и для XVIII в. и для начала XIX в. «исторический прецедент», на который обращал внимание современников.
Автор подделки, очевидно лицо духовное, при ее изготовлении допустил вопиющий промах: стремясь представить «указ» как одно из решений Земского собора, он в его состав включил лишь. духовенство, начисто проигнорировав другие категории населения России середины XVII в., имевшие там свое представительство. В результате получилось, что важный государственный акт был принят духовным собором, что находилось в противоречии с историческими реалиями. «Указ» в силу своей злободневности получил известное распространение, волнуя патриотически настроенных читателей своей категорической решительностью (не назначать иностранцев на должности) и известной государственной хитростью (использовать иностранцев в ратной службе), однако его первая и единственная публикация с комментариями специалиста неизбежно должна была разочаровать15.
Человек, о подделках которого речь пойдет ниже, вполне заслужил того, чтобы его «творчеству» посвятить специальную главу в нашей книге. Как Сулакадзев и Бардин, он наладил целое производство подделок, причем новые сюрпризы его деятельности еще могут стать предметом исследования. Однако однообразие приемов фальсификатора дает нам право остановиться здесь лишь на нескольких известных его подделках.
В 1857 г. в первом томе фундаментального издания Археографической комиссии «Акты, относящиеся до юридического быта древней России» были опубликованы две интересные грамоты: жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Софии Витовтовны игумену Троице-Сергиева монастыря Марти-ниану на село Кувакинское в Нерехте 25 августа 1445 г. и жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Марии Ярославны игумену Троице-Сергиева монастыря Иоакиму на села и варницы в Нерехте 1 августа 1483 г. В 1929 г. обе грамоты были вновь переизданы в академической публикации «Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV – XVIII вв.»16 В 1895 – 1897 гг. увидели свет грамоты: «данная» 1561 – 1562 гг. и «духовная» 1579 – 1589 гг. крупного вотчинника времени правления Ивана Грозного И. Ю. Грязного и «льготная» 1574 г. князя Д. А. Друцкого17. Все эти акты извлечены издателями из крупнейшего и ценнейшего для социально-экономической истории феодальной России собрания актовых материалов «Грамоты Коллегии экономии», хранившегося в Государственном архиве старых дел.
Подлинность грамот долгое время не вызывала сомнений у исследователей. Только Н. П. Лихачев, издатель «данной» Грязного, назвал ее «фальсификацией настоящего подлинника».
Каково же было удивление ученых, когда на рубеже XIX и XX вв. в коллекции известного собирателя XIX в. Н. Г. Головина также были обнаружены названные грамоты. Это вызвало немалое смущение. Фигура Головина заинтересовала исследователей. По-своему он был яркой и увлеченной личностью. Его страсть к коллекционированию письменных источников имела богатые родовые традиции. Еще один из предков Н. Г. Головина, сподвижник Петра I В. В. Головин, собрал богатую библиотеку древних рукописей, большая часть которой, правда, уже в начале XIX в. оказалась распыленной. Интерес к коллекционированию сохранил и его ближайший потомок – П. В. Головин18.
Н. Г. Головин, сумевший сохранить доставшиеся ему по наследству материалы библиотек своих предков, и сам собирал исторические рукописи В начале 50-х гг. XIX в. сотрудники Археографической комиссии получили возможность ознакомиться с коллекцией Головина, надеясь приобрести ее или хотя бы получить копии для издания. И. М. Снегирев, ставший посредников между коллекционером и Археографической комиссией, сообщал в 1852 г. К. С. Сербиновичу: «Недавно мне случилось найти у полковника Н. Г. Головина сокровищницу русских грамот с начала XIII по XVIII в. Я его убеждаю представить сии грамоты, числом около 1000, в Археографическую комиссию. Он человек богатый, живущий в отставке, следовательно, не думаю, чтобы ему нужны были деньги, разве не будет ли приятным и лестным ему какое-либо отличие. Приобретение этого письменного сокровища было бы весьма важным для Археографической комиссии: в нем есть духовные великих князей, еще неизвестные, духовная Авраамия Палипына и другие драгоценнейшие акты с печатями»19. В словах Снегирева было все верно, исключая, может быть, его необоснованную надежду на согласие Головина расстаться с коллекцией. Но уже вскоре посредник был вынужден признать: «Г. Головин дорожит грамотами не только как знаток древностей отечественных, коим он охотно посвящает время, труды и деньги, но как благодарный потомок древней знатной фамилии»20.
Лишь после смерти владельца коллекция была приобретена Археографической комиссией. Наличие в ней «дубликатов» названных выше грамот заставило ученых более внимательно ознакомиться с ними. Их вывод: в коллекции находятся подлинные акты. В пользу этого говорили и бумага, и почерк, и печати. Правда, настораживало одно немаловажное обстоятельство: на обороте грамот имелись пометы, заклеенные бумагой и даже соскобленные. Они говорили о принадлежности актов в 30 – 40-е гг. XIX в. собранию «Грамот Коллегии экономии».
После этого открытия стала ясна необходимость более тща-тельной проверки списков этих же актов фонда Коллегии эконо-мии. Такую работу проделал Н. С. Чаев, и с ее результатами общественность получила возможность познакомиться в 1933 г. Они были неутешительны. Оказалось, что некоторые акты фонда представляли собой искусную подделку – фальсификацию подлинные грамот, находившихся в коллекции Головина. Грамоты Коллегии экономии всего лишь имитировали подлинники – их формат, графику, подписи, цвет бумаги. Фальсификатор не смог достать чистую бумагу XV – XVI вв. и потому довольствовался бумагой XVIII в. – все грамоты изготовлены именно на этой бумаге, о чем красноречиво говорили филиграни (правда, понимая, что фили-. грани могут разоблачить его, фальсификатор изготовлял акты щ нескольких кусочков бумаги, что затрудняло идентификацию филиграней)21.
В принципе работа, проделанная Чаевым, еще оставляла надежду на то, что грамоты Коллегии экономии могли быть «copies figurees» – имитации подлинников, выполнявшиеся в западноевропейских странах для лучшей сохранности оригиналов. Но отечественная дипломатика таких случаев не знает. Однако окончательный приговор подделкам был вынесен, когда в коллегии Головина обнаружили листы чистой бумаги, предназначавшиеся для изготовления фальсификаций, а также своеобразный полуфабрикат подделки – чистый столбец с привешенной подлинной печатью князя А. И. Старицкого (подлинник грамоты не обнаружен). Более того, в его коллекции нашлась подлинная грамота Андрея Старицкого, в которой вместо оторванного левого края был подклеен кусок бумаги, где рукой Головина восстановлен утраченный текст (карандашом, для последующей подрисовки чернилами). Стало ясно: обнаруженные фальсификации принадлежат перу Головина.
Теперь исследователи могли окончательно представить картину и мотивы изготовления Головиным подделок. Страсть к коллекционированию рукописных материалов, к тому же с явным генеалогическим уклоном, привела его в московский Государственный архив старых дел. В фонде Коллегии экономии он обнаружил ценнейшие актовые материалы. И Головин решил подменить подлинники искусно изготовленными копиями. Вероятно, эти операции он не мог проделать один, существенную помощь ему оказали сотрудники архива. Еще в начале XIX в. архив начал приоткрывать свои тайны. Здесь, например, через А. Ф. Малиновского граф Н. П. Румянцев приобрел несколько десятков копий актов. В 30 – 40-е гг. Государственный архив старых дел понес существенный ущерб от многочисленных пропаж. Их, по словам обер-прокурора М. А. Дмитриева, служащие архива объяснили «преступными или неумышленными» предлогами22.
Фальсификации Головина, таким образом, оказались тесно связаны с его увлечением коллекционированием. Вообще пополнение частных коллекций путем изъятия всевозможных материалов из официальных хранилищ получило известное распространение в России в XVIII – начале XIX в. Головин в этом смысле не был оригинален. Но коллекционер по-своему придерживался «кодекса чести» собирателя, восполняя кражу подлинников их копиями. Делал он это настолько искусно, что члены комитета, специально созданного в 1835 г. для проверки наличия документов в архиве, приняли фальсификации за подлинники, затем эту же ошибку повторили и исследователи.
Выше мы могли убедиться в том, насколько часты оказались в России XVIII – XIX вв. подделки, связанные так или иначе с именем Петра I. С еще одним из таких образчиков в 1845 г. смогли, не подозревая об этом, познакомиться читатели «Москвитянина» по публикации, подготовленной поэтом О. М. Сомовым. С ней помещено письмо генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, в котором он изъявлял благодарность Петру I за радостное известие о рождении царевича Петра Петровича Эту весть, сообщал далее Шереметев, получил он в Лезери-чах, в тот момент, когда у него были генералы Реинин, Лессе-Шток, а также Глебов И как только узнали они о рождении Петра Петровича, продолжал автор письма, «учали веселиться, и благодаря бога зело были весьма веселы, и умысли над нами Ивашко Хмельницкий, незнамо откуда прибыл, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не взвидели, и сперва напал на генерал-майора Штока, изувечил без милости, Реинина хотел сикурсо-вать, и тот Хмельницкий воровски сделал, под ногу ударил, и на лавку не попал, а на землю упал, а с Глебовым видя такую силу совокупившуюся, пошли на него Хмельницкого декорацией, и насилу от него спаслися, ибо по счастию нашему прилучились дефиля надежные, а на утро опамятовался, на постели, без сапог, без рубашки, только в одном галстуке и в парике, а Глебов ретировался под стол и пришедши в память не знал сам, куда выдти А сего ж ноября буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шаверине публично и с пушенною пальбою Дерзнул я, наималейший раб, Вашему Величеству донести, что и мне бог дал сына Сергия, коего презентую раболепие сыну твоему государю моему, а в службу я его капитуловать без указу его государя царевича не смел и буду от его высочества ожидать указа»23
Письмо не осталось незамеченным и тогда же было перепечатано одной из петербургских газет Казалось, что гарантией его подлинности является авторитет «Москвитянина» и публикатора Простодушный читатель не мог не позабавиться над злоключениями незадачливого Шереметева и его товарищей и в то же время не отдать должного его остроумию, благодаря которому в иносказательной форме он честно рассказал Петру I о том, как «славно» им удалось отпраздновать рождение царского сына
Однако вскоре некий «любитель чтения» обратил внимание на то, что публикация в «Москвитянине» представляет собой всего лишь переделку реально существующего письма Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, опубликованного в Москве еще в 1778 г Письмо в «Москвитянине», отмечал неизвестный автор, «искажено разными переменами и добавлениями, вовсе несвойственными ни слогу писем, ни характеру знаменитого русского вождя, искажено до такой степени, что должно почесть его паро-диею на письмо степенного, важного Шереметева, шуткою какого-нибудь Балакирева для забавы двора, но вовсе не письмом фельдмаршала»24 В подлинном письме фельдмаршал действительно благодарил Петра I за известие о рождении сына, которое он получил в Межеричах в присутствии Репнина, Лессия, Штафа, Глебова, сообщал о рождении и у него сына Сергея и далее писал, что в день отправки письма «буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шверин публично, и пушечною пальбою по молебном пении». Иначе говоря, вполне деловое, без какого-либо намека на юмор, письмо Шереметева в руках неизвестного фальсификатора превратилось в похмельные откровения преданного императору военачальника. Здесь местечко Межеричи стало Лезернчами, Шверин – Шавериным, генерал Н. И. Репнин – Реининым, генералы Лессий и Штаф – Лессе-Штоком, сделан ряд вставок о буйном пьянстве Шереметева и его сослуживцев-собутыльников.
Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.
Вряд ли мотивом фальсификации было стремление скомпрометировать сподвижников Петра I. Скорее всего фальсификатором владело стремление подшутить над читателями, поразить их разгульным сражением Шереметева и его товарищей с хмелем, тем более что подобные «битвы» поощрял и сам император. Уже упоминавшийся нами «любитель чтения» автором этой шутки называл «какого-нибудь Балакирева для забавы двора», то есть относил ее изготовление ко времени правления Петра 1. Однако, на наш взгляд, такая шутка могла быть придумана и в более позднее время, скорее всего после 1778 г., когда стало известно подлинное письмо.
В 1862 г. в «Чтениях Общества истории и древностей Россииских» без предисловия, комментариев и даты О. М. Бодянский опубликовал любопытнейший документ – «Речь государыни императрицы Екатерины И, говоренная ею к Синоду по случаю отчуждения церковных имуществ в России»25. «Речь» должна были произвести сильнейшее впечатление на читателей – в ней содержался свод прав и обязанностей духовенства, определялась роль церкви в государстве. Церковнослужители, говорила императрица, это государственные чиновники, «состоящие под властию монарха и законов евангельских».
Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.
Далее, отдавая должное учености церковнослужителей, императрица призывала их быть образцами нравственности, не подавать «повода» для различных соблазнов простому народу. Но главное внимание в «речи» уделено церковному имуществу. Все богатства церкви, утверждала Екатерина II, «похищены» ею у государства. «Но отчего происходит, – говорила она, – что вы равнодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми обладаете и которые дают вам способы жить в преизбыточестве благ земных, что совершенно противно вашему званию?…Как можете вы, как дерзаете, не нарушая должности и звания своего и не терзаясь в совести, обладать бесчисленными богатствами, иметь беспредельные владения, которые делают вас в могуществе равными царям?» После этих риторических вопросов императрица заканчивает свою речь уже решительным прагматическим требованием: «Естьли вы повинуетесь законам, естьли вы вернейшие мои подданные, то не умедлите возвратить государству все то, чем вы неправильным образом обладаете».