Аккуратно написанная, с минимальным числом поправок, рукопись Сулакадзева производит впечатление вполне добросовестного свода таких свидетельств. Благодаря наличию ссылок на использованные при ее подготовке материалы можно легко проверить каждый приводимый Сулакадзевым факт о воздушных полетах в России. Исключение составляют лишь дела Рязанской воеводской канцелярии и ныне неизвестные записки Боголепова. Приведем несколько образцов таких записей Сулакадзева. «992 года Тугарин Змеевич вышиною 3-х сажен, умел палить огнем. У Сафат реки замочило Тугарину крылья бумажные (?!). Падает Тугарин со поднебеси. – Древние российские стихотворения, 1804 г.»; «1724 года в селе Пехлеце Рязанской провинции: приказчик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху. Сделал крылья из бычачьих пузырей, но не полетел… Из записок Боголепова»; «1745 года из Москвы шел какой-то Карачевец и делал змеи бумажные на шестинах, и прикрепил к петле. Под него сделал седалку и поднялся, но его стало кружить, и он упал, ушиб ногу и более не поднимался. Из записок Боголепова»69.
Эту работу Сулакадзева обнаружил в библиотеке известного коллекционера Березина-Ширяева историк воздухоплавания А. А. Родных. В 1901 г. он приобрел ее у наследников Березина-Ширяева и затем опубликовал в журнале «Россия»70. Публикация не привлекла особого внимания. Зато спустя девять лет, когда все тем же Родных труд Сулакадзева был опубликован вторично, теперь уже фототипически71, он получил более широкий резонанс: в том же году фотокопии отдельных страниц рукописи были выставлены в Мюнхенском музее истории науки и техники. В опубликованной рукописи сенсационным оказалось известие о том, что «1731 года в Рязане при воеводе подьячей нерехтец Крякут-ной фурвин сделал как мячь большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила его о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив, его выгнали из города, он ушел в Москву и хотели закопать живого в землю, или сжечь. Из записок Боголепова». Особый интерес к этой записи вполне понятен: речь шла о первой отечественной попытке устройства воздушного шара и полете на нем, попытке, опередившей более чем на пятьдесят лет аналогичные опыты братьев Монгольфье. Именно так сулакадзевское известие и было интерпретировано в предисловии Родных, подчеркнувшего, что Россия имела славные страницы в истории воздухоплавания, опережала в этом деле другие страны, но к началу XX в. оказалась в числе отстающих из-за препятствий, чинимых энтузиастам воздушных полетов.
Правка неизвестного в рукописи А. И. Сулакадзева по истории воздушных полетов в России. Фотоснимок сделан в инфракрасных лучах.
Тетрадь Сулакадзева «О воздушном летании в России» стала использоваться как вполне авторитетное первое справочное пособие по истории отечественного воздухоплавания. Долгое время не вызывало никаких сомнений и приведенное здесь известие о полете Крякутного. Его имя вошло в одно из изданий Большой Советской Энциклопедии; в пору борьбы с «космополитизмом» он стал национальным героем, утвердившим отечественный приоритет в воздухоплавании. 225-летнему юбилею «полета» Крякутного была посвящена специальная почтовая марка, в Нерехте у памятника подьячему принимали в пионеры. В работе историка русской науки и техники Б. Н. Воробьева сообщение тетради Сулакадзева уже дополнялось новыми драматическими подробностями атеистической направленности. «Необходимо, – писал он, – разыскать… документ из истории русского воздухоплавания, хранившийся до 1935 – 1936 гг. в одной из церквей города Пронска (Рязанской области). В этой церкви хранилась особенная книга, относящаяся к XVIII в. По ней в известные дни провозглашалась "анафема" (проклятие) согрешившим чем-либо против религии. В данной книге в числе подлежавших анафеме значился и подьячий Крякутной, совершивший "греховную" попытку летать»72.
В сферу научного изучения тетрадь Сулакадзева с записью о Крякутном вновь попала в начале 50-х гг. нашего века, когда она поступила в Рукописный отдел Библиотеки Академии наук СССР. Тетрадь оказалась как нельзя кстати в связи с развернутой тогда работой над фундаментальным изданием сборника документов «Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г.». При непосредственном знакомстве с рукописью составители сборника и сотрудники Библиотеки Академии наук обнаружили исправление в записи о Крякутном. Результаты фотоанализа показали, что первоначально здесь вместо «нерехтец» читалось «немец», вместо «Крякутной» – «кршеной» (то есть крещеный), вместо «фур-вин» – по всей видимости, фамилия крещеного немца – «Фурцель». Итак, первоначальная запись, оказывается, имела совсем иной смысл: некий крещеный немец, по имени Фурцель, поднялся в Рязани на воздушном шаре, наполненном дымом.
Марка, выпущенная в СССР в честь «полета» подьячего Крякутного.
Прочитанная заново подлинная запись, конечно, наносила болезненный удар по патриотизму составителей сборника «Воздухоплавание и авиация в России до 1917 т.». Приходилось выбирать: или в интересах науки прямо сказать, что не существовало подьячего Крякутного, или, как в свое время Родных, умолчать об имеющихся в рукописи исправлениях. Составители нашли иной и прямо-таки достойный восхищения выход: в примечании к публикации записи о Крякутном они невинно заметили, что в «записи за 1731 г., рассказывающей о подъеме рязанского воздухоплавателя (все так – и Фурцель, и Крякутной могут быть названы "рязанским воздухоплавателем". – В. К.), имеются некоторые исправления (и это так. – В. К.), затрудняющие прочтение части текста, относящейся к лицу, совершившему подъем (а это уже, мягко говоря, натяжка, граничащая с недобросовестностью. – В. К)»72.
Но уже спустя два года после выхода названного сборника появилась статья сотрудника Рукописного отдела Библиотеки
Академии наук, в которой все было поставлено на свое место74 Правда, легендарный Крякутный и после этого регулярно всплывал на свет божий в качестве реального исторического лица (например, в романе В. Пикуля), хотя эпизод с рукописью Сулакадзева стал классическим примером фальсификаций в лекциях и пособиях по палеографии
И все же на этом история с рукописью «О воздушном летании в России» не заканчивается В Ф Покровская, автор статьи о результатах фотоанализа, вполне определенно заявила, что исправления в рукописи были сделаны самим Сулакадзевым Однако такой вывод не подтвержден палеографическим анализом В данном случае сработал «синдром Сулакадзева»
Не может быть использован в качестве довода и аргумент о мотивах подделки Главная цель очевидна автор стремился доказать приоритет россиянина в полетах на воздушном шаре Однако в равной мере этим могли руководствоваться и Сулакадзев, и позднейшие владельцы его рукописи, например Родных
В предисловии мы упомянули о «Влесовой книге», или «Дощечках Изенбека» Примечательно, что автор первой статьи в нашей стране, разоблачившей эту фальшивку, – Л П Жуковская – заявила о ее принадлежности перу Сулакадзева75 В той или иной степени этой точки зрения придерживались долгое время и другие ученые, пока не стало ясно, что «Влесова книга» – изделие ее комментатора и издателя Ю. П. Миролюбова И в этом случае сыграл свою роль «синдром Сулакадзева» Пожалуй, единственное, что связывает «Дощечки Изенбека» с Сулакадзевым – это фальсифицированная запись в «Книгореке» о «буковых досках», которая и могла послужить толчком для подделки Миролюбова
Наконец, третий раз «синдром Сулакадзева» заявил о себе в статье историка Н Н Воронина о подделанном «Сказании о Руси и о вещем Олеге» Этой подделке посвящена специальная глава нашей книги, поэтому здесь мы лишь скажем, что Воронин, определяя авторство «Сказания», уверенно, но без каких-либо оснований связал его с именем Сулакадзева76 Таким оказался своеобразный авторитет этого фальсификатора, и сегодня невольно довлеющий над исследователями Случается, что и с помощью подлогов можно оставить о себе память в истории Кому что нравится – скажем мы в заключение
Глава двенадцатая
«ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ
И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО»
Где что важное услышишь, того никому не открывай, ниже самому искреннейшему твоему другу, ибо заподлинно знать не можешь, не похож ли он на трубу и не выйдет ли тотчас из его рта то, что ты ему на ухо сказал.
Таковый хотя после и всех уведомит о слышанном от тебя, однако он может выправиться, и вся беда на твой счет останется.
Ф. Энин. Нравоучительные басни
Не всякий, кто говорит ложь, повинен в обмане, если только он думает или верит в истинность того, что говорит… Можно без всякого обмана говорить неправду, если ты думаешь, что дело происходило так, как сказано, хотя бы это было совсем не так.
Августин Блаженный
В рукописных сборниках XIX в. можно встретить списки письма одного из родоначальников славного рода Румянцевых – Александра Ивановича Румянцева, отца выдающегося военачальника, деда знаменитого в истории отечественного просвещения мецената. Достигший со временем чина генерал-адъютанта, в молодости волею судеб он оказался непосредственно причастным к одной из самых трагических страниц царствования Петра I – так называемому делу царевича Алексея. Энергичный капитан, выполняя задание царя, вместе со своими сослуживцами сумел организовать возвращение в Россию из-за границы опального сына Петра и затем едва ли не до последних минут жизни царевича был свидетелем всех происшедших с ним злоключений. Упомянутое письмо А. И. Румянцева адресовано некоему Д. И. Титову из Санкт-Петербурга и датировано 27 июля 1718 г., то есть месяц спустя после смерти царевича.
Письмо Румянцева впервые увидело свет в герценовской «Полярной звезде» весной 1858 г. под заголовком «Убиение царевича Алексея Петровича – Письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу» и с примечанием о точном сохранении правописания «нам присланного списка». Как показал Н. Я. Эйдельман, в данном случае наиболее вероятным корреспондентом «Полярной звезды» был известный историк и публицист М. И. Семевский1. Ему же принадлежала публикация письма Румянцева в России год спустя (в майских и июньских номерах газеты «Иллюстрация»), которая, однако, была оборвана посередине, как объясняла редакция, «по причинам, от нас не зависящим»2.
Сейчас трудно сказать, что послужило основанием для прекращения публикации. Во всяком случае, весной того же 1859 г. письмо увидело свет в России полностью – в 6-м томе «Истории царствования Петра Великого» Н. Г. Устрялова3 (текст письма был предоставлен Устрялову Семевским).
По свидетельству Семевского и Устрялова, письмо Румянцева давно ходило «по рукам любителей отечественной истории». Действительно, Эйдельманом выявлено восемь списков этого документа, не считая копий с названных выше публикаций4. Интерес к этому письму был не случаен. Оно сообщало сенсационные подробности из истории царствования Петра I, относящиеся к смерти царевича Алексея.
Пространный текст письма начинается с изъявления Румянцевым чувства благодарности Титову за «всяческие блага», как отцу, «мне жизнь даровавшему»: «Вашими великими зельными трудами и старательствами, я и грамоте обучен, и на службу отдан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у всемилостивейшего государя доверенным человеком стал, и капитаном от гвардии рангом почтен, и еще на большее иметь надежду дерзаю»5. Из дальнейшего становится ясно, что письмо Румянцева – это его ответ на послание своего покровителя, в котором содержалась просьба рассказать об обстоятельствах смерти царевича Алексея. Как только я узнал, пишет Румянцев, «каких вестей требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою налегли тяжкие помышления», ибо рассказать об этом, считает автор, значило выдать тайну, доверенную ему Петром I. Однако, вспомнив о благодеяниях Титова, он «зело усумнился, какая измена жесточае будет: аще открою тайны царевы, либо аще скрою оные от вас, коего неизреченно уважаю, и тако лишуся доверия благотворца моего»6. В конце концов он решает рассказать о событиях, свидетелем и участником которых был.
Далее следует повествование о злоключениях Алексея Петровича в России. Когда царевич был привезен из Москвы и заключен в петербургском доме, Румянцеву случилось видеть печаль Петра I в связи со «своевольством» царевича. «Не ведяше бо государь, – пишет он, – кую меру с тем непокорным сыном содеяти, даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном заточении оставити?»7 Первое не исключало, что царевич вновь возьмется за старое; второе и третье казалось тяжким для родительского сердца, да к тому же не гарантировало, что приверженцы старины не смогут вновь использовать в своих целях Алексея Петровича.
Портрет Петра I.