…Но однако ж по воле его то сим свое истинное мнение и осуждение объявляем с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем не постыдни в том предстать пред страшным, праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего нашего монарха19.
Из допроса царевича Алексея 19 июня 1718г.
Он же пополнил: прежде всего, как был у него, царевича, в Питербурхе духовник его Яков Игнатьев, и он-де, царевич, у него исповедывался и на той исповеди сказал ему Якову: «Я-де желаю отцу своему смерти», и он-де сказал: «Бог тебе простит», мы-де и все желаем ему смерти20.
…Однако ж по воле его, сие мнение и осуждение объявляется с такою чистою и христианскою совестию как пред страшным праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, оный приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего монарха21.
…Авраам Лопухин и протопоп Яков Игнатьев, бывший царевича духовник, были водимы в застенок, весь умысел высказали и достойно смертью казнены, ибо последний, как ему царевич, исповедуясь, сказал: «Винюсь, отче, желаю смерти родителю моему», то он на сие отвещал: «И мы того желаем»22.
Чтобы не утомлять читателя дальнейшими сопоставлениями, отметим, что к материалам «Розыскного дела» восходит в «письме Румянцева» большая часть «рассуждения» духовных лиц, представляющая выписки из Библии о наказании сына, предавшего отца и мать (в письме этот текст несколько сокращен)23, ряд других мест.
Иначе говоря, автор письма был знаком с книгой, содержащей материалы «Розыскного дела». А это, бесспорно, одно из важнейших доказательств подложности письма. В противном случае получается, что в письме, написанном до выхода книги, содержатся выдержки из нее. Совершенно также непонятно, зачем Румянцев пересказывает содержание «Розыскного дела», вместо того чтобы просто отослать к нему своего корреспондента, сосредоточив внимание лишь на рассказе о вещах, не нашедших отражения в книге. Наконец, фантастически быстрым выглядит развитие событий, связанных с письмом: в течение всего лишь месяца Титов, находившийся вне Петербурга (в Рязани), узнает о смерти Алексея Петровича, обращается письменно к Румянцеву, а тот в ответ пишет пространный документ.
Таким образом, фальсифицированный характер «письма Румянцева» после всего сказанного становится очевидным. Намного сложнее обстоит дело с датировкой подделки, выявлением ее мотивов и автора.
Начнем с мотивов фальсификации. Они, на наш взгляд, скрываются в концепции письма. Первоначально создается впечатление о серьезном внутреннем противоречии событий, описываемых Румянцевым. В самом деле, с одной стороны, подробности убийства царевича по личному распоряжению Петра I заставляют содрогнуться и осудить сыноубийцу. Эти подробности развенчивали широко известную официальную версию о смерти Алексея Петровича от «жестокой болезни, пресекшей сына нашего Алексея живот», версию, которую царь распространял в многочисленных рескриптах24. Можно было бы думать, что автор фальсификации с ее помощью постарался разоблачить одно из злодеяний ненавистного ему Петра I. Но, с другой стороны, все содержание письма подводит читателя к оправданию поступка царя. В самом деле, сначала он вообще не думает о казни сына, затем, обнаружив новые доказательства его вины, собирает суд духовных и светских лиц, спрашивает их беспристрастное мнение, в душевных муках принимает решение, продиктованное заботой о судьбе государства, наконец, искренне скорбит на похоронах царевича. Приказ Петра I об убийстве сына в письме представлен как торжество высшей государственной справедливости. Иначе говоря, все симпатии автора фальсификации явно на стороне Петра Г.
Как же тогда объяснить мотивы подделки? На наш взгляд, в привычном смысле этого понятия их у автора фальсификации не было. Уверенный в том, что Алексей был убит по приказу царя, целиком одобряя поступок Петра I, фальсификатор попытался, исходя из этого, реконструировать ход событий, представить, как могла свершиться казнь над опальным царевичем. Воображение, знание многих деталей следствия и суда над Алексеем Петровичем помогли ему придумать сюжет с реальными историческими лицами. Фальсификатор руководствовался принципом: в истории не должно быть никаких тайн, сколь бы мрачными и страшными они ни были. Однако это своеобразное «бескорыстие» автора фальсификации на деле обернулось очередным, ничем не подтверждаемым историческим мифом, оказавшимся настолько живучим, что и теперь нельзя утверждать, что у него нет будущего.
Язык «письма Румянцева», безусловно, указывает на то, что оно могло быть создано уже в XVIII в., по меньшей мере после декабря 1718 г., когда были казнены упомянутые в письме как преданные смерти Лопухин и Игнатов. Однако нам не известны списки этого документа, относящиеся к XVIII в.25 Это обстоятельство может служить косвенным указанием на то, что письмо создано в первые десятилетия XIX в. Если же говорить об авторе подделки, то, на наш взгляд, наиболее вероятно, что им был Кавкасидзев. «Кавкасидзевский след» попытался детально разобрать Эйдельман. Анализируя другие опубликованные им документы, относящиеся к делу царевича Алексея, историк обнаружил в них поразительные расхождения с подлинными текстами, а также «монтировку» целого ряда источников на основании реально существовавших документов по делу царевича26. Манера «работы» Кавкасидзева здесь оказалась сходной с манерой изготовления «письма Румянцева». Правда, Эйдельман ограничился выводом о том, что Кавкасидзев мог это сделать, не исключая возможности обмана Кавкасидзева каким-то другим лицом. Это, на наш взгляд, никак не увязывается с нарисованным самим же Эйдельманом портретом этого человека как вполне профессионального исследователя, который не мог не проверить оказавшиеся в его руках документы хотя бы по их предшествующим публикациям.
Изготовив «письмо Румянцева», Кавкасидзев шел на сознательный обман, обман в высшей степени дерзкий и продиктованный его глубокой уверенностью в реальности описанных им событий. Слова Августина Блаженного, приведенные в качестве эпиграфа к этой главе, как нельзя лучше, по нашему мнению, раскрывают замысел фальсификатора и возможные мотивы его самооправдания. Но вера в придуманную истину ни на шаг не приближает к ней, равно как и искренняя ложь никогда не становится правдой.
Глава тринадцатая
«ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ, ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ»
Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать.
П. Я. Чаадаев. Отрывки и афоризмы
Эту главу мы начнем с небольшого рассказа о жизни и деятельности Ивана Петровича Сахарова (1807 – 1863 гг.), человека заметного и в русской истории первой половины XIX в., и в отечественной историографии этого времени. Врач по профессии, историк и этнограф по увлечению, он, обладая поразительной работоспособностью, едва ли не фанатичной приверженностью к истории Тульского края, уроженцем которого являлся, сделал немало для развития краеведения, изучения всевозможных древностей, становления русской этнографии и археологии. Начав свой путь в исторической науке с небольшой статьи в московском журнале «Галатея» о тульских достопримечательностях, Сахаров вскоре был признан в кругах столичной и московской интеллигенции как знаток прошлого и современного русского быта, стал вхож в дома известных московских и петербургских ученых, сделался активным членом Московского общества истории и древностей российских и других научных объединений России, возникших в 40 – 50-х гг.
Его энергии, научным замыслам и настойчивости в их последовательном осуществлении нельзя не позавидовать. После серии небольших статей и публикаций исторических источников Сахаров выступил с рядом крупных изданий. В 1836 – 1837 гг. из-под его пера выходят три тома «Сказаний русского народа о семейной жизни своих предков», в 1841 г. появляются подготовленные им к изданию «Русские народные сказки», через год – «Русские древние памятники». В последующие годы эти книги неоднократно переиздавались. Сахаров выступает с проектами собирания фольклора, древнерусских надписей, составления родословных, словарей писателей, ученых, общественных деятелей и пр., выпускает ряд новых книг1. На его труды появились многочисленные восторженные отклики, их замечает и благосклонно оценивает Николай I.
Избранная Сахаровым проблематика исследований – история и современное состояние народной культуры, быта, многочисленных проявлений народного духа – находилась на главном пути развития общественной мысли и отечественной историографии. Благодаря изысканиям Сахарова русская бытовая культура с суевериями, скоморошьим весельем, пословицами и поговорками, песнями и сказаниями становилась известной и доступной, общественно значимой. Его усилия в этих направлениях высоко ценились В. Г. Белинским, Н. Г. Чернышевским2, положительно характеризуются современными исследователями3.
К концу жизни Сахаров заслуженно мог гордиться сделанным. Но сегодня нам небезразлично и то, что научные изыскания Сахарова совпали едва ли не с пиком активного внедрения официальной идеологией в общественное сознание России известной уваровско-николаевской триады «православие, самодержавие, народность» как исконных устоев могущества и процветания российской государственности. Сахаров не просто не смог избежать в своей деятельности воздействия этой идеологии, но и оказался ее сторонником и пропагандистом. «Русская народность смело и торжественно провозглашается в России», – с радостью заявлял он, наблюдая за внутренней политикой Николая I. «Россия начала возвращаться к основным русским началам после двухсотлетнего испытания, после сознания своих сил, своих нужд», – констатировал Сахаров4.
В его рассуждениях звучали и националистические нотки. Русский народ в представлении Сахарова являлся едва ли не единственным в мире «историческим народом». Испытав на себе «переворот… для направления к революции», задуманной в России «французскими тварями» и «немецкими бродягами», он должен возвратиться к исконным патриархальным устоям и тем самым найти силы для выполнения своей исторической миссии.
И Сахаров старательно делал все, чтобы изучать и пропагандировать эти устои. «Ходя по селам и деревням, – писал он в своих воспоминаниях, – я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины…»5 Ему казалось, что «ложное просвещение», наступавшее из Европы на страну с истинными добродетелями и грозившее «страшной бедой нашему отечеству», можно будет остановить возрождением национального народного духа на основе идей православия, самодержавия, народности.
Несмотря на огромную эрудицию и работоспособность, Сахаров остался историком-самоучкой. Факт этот тем не менее не может не породить чувства уважения к человеку, сумевшему и по уровню знаний, и по пониманию профессионального мастерства встать почти в один ряд с известными учеными того времени. Но Сахаров не смог в своем искреннем увлечении русской стариной, современным ему русским бытом остановиться у той черты, которая отделяет фантазию от истинного знания. К этому его подталкивали и своеобразно понимаемый патриотизм, и восторженно-умилительное преклонение перед разрушавшимися на его глазах патриархальными устоями.
Есть основания полагать, что Сахаров преступил эту черту не сразу и не без внутренних колебаний и опасений перед возможными скандальными разоблачениями. Первым шагом в этом направлении, видимо, следует считать поправки, которые он решил делать в издаваемых оригинальных записях русских народных песен. Поначалу Сахарову казалось, что нет никакого криминала в исправлении «ошибок» устного народного творчества, в том числе песен, с его точки зрения, обраставших за столетия всевозможными искажениями. Он видел свою задачу не только в том, чтобы издать эти песни, но и «очистить» их от имевшихся, на его взгляд, неточностей. Так, в песне об осаде Волока и Карамышеве он заменил «по смыслу» Волок на Псков, а Карамышева – на И. В. Шуйского. И попал впросак: оказалось, что народная песня точней отразила реалии прошлого, нежели ее издатель6.
Но если в случае с народными песнями поправки еще можно было бы как-то понять и объяснить стремлением добраться до их подлинных текстов, что не отрицается фольклористикой ни того времени, ни современной, то «операции», проделанные Сахаровым с русскими народными загадками, никак нельзя оправдать. Его публикация загадок7 долгое время рассматривалась как вполне достоверный источник, пока в 1905 г. ее не проанализировал Н. Н. Виноградов. И выяснилась убийственная для уже умершего издателя картина. Из 240 опубликованных загадок 160 после Сахарова не встречались в народной среде и являлись, по выражению Виноградова, «беспаспортными бродягами». О 53 из них мы скажем ниже. Остальные же 107 были сознательно искажены Сахаровым. Иногда, казалось бы, небольшие поправки приводили к печальным результатам. Так, например, существует с детства известная загадка о серпе: «Маленький, горбатенький, / Все поле обежал». Сахаров заменил «поле» на «пол», и получилась новая, не существовавшая в народном творчестве загадка с отгадкой «веник»8.
Однажды встав на этот путь, остановиться уже нелегко. Сахаров действовал все смелее в своих подделках, одновременно разрабатывая систему их «прикрытия». Разоблачить фальсификации памятников устного народного творчества гораздо сложнее, чем памятников письменности, но Сахаров решается и на подлог последних. В публикуемых подлинных текстах письменных исторических источников он делает ряд поправок, изменяя их по своему разумению. Можно полагать, что и здесь он руководствовался благородной задачей «очищения» памятников, как и в случае с загадками.
Однако характер, направленность таких «исправлений» говорят совсем о другом. Сахаров не просто фантазировал в таких случаях, как другие, он домысливал и по своему разумению редактировал оригинальные тексты источников. Например, ему принадлежит заслуга издания одного из первых сборников древнерусских путешествий9. Но с имевшимися в его распоряжении текстами издатель по крайней мере в двух случаях поступил, мягко говоря, очень свободно. В издании Хождения Стефана Новгородца появилась вставка о том, как путешественник встретил в Царьграде своих земляков-новгородцев, занимавшихся в Студийском монастыре переписыванием книг. Такого известия нет ни в одном сохранившемся до наших дней списке Хождения. Понятно, почему Сахаров решился на его сочинение: этим подчеркивался авторитет русских книжников в одном из центров христианства, каким был Царьград.
В этом же издании, в публикации «Хождения в Царьград дьякона Троице-Сергиева монастыря Ионы Маленького», Сахаров пошел еще на один подлог. Он изобрел концовку Хождения: о том, как паломник Иона возвратился в сентябре 1652 г. в Москву и «оттоле в обитель святого Сергия. Еще видех очима своима, то и написах на почитание верным. Аминь». Это придавало законченность не только всему произведению, но и создавало общее впечатление завершенности предприятия Ионы. И вновь фальсификатор оказался нерасчетлив в своем подлоге: из официальных документов видно, что Иона прибыл в Москву в ноябре 1652 г., а его дальнейшая судьба неизвестна10. С еще большей свободой делал Сахаров мелкие поправки, иногда удачные, в большинстве случаев не очень, а нередко и вовсе искажающие смысл памятников. Так, в том же «Хождении» Ионы Маленького он исправил «мски» на «лошаки», «рундуку» – на «руднику», правильные чтения «а где мрамором», «Иоавов», «пойдохом не-множе» – на неверные: «пол мраморян», «Иаков», «вздыхом немного» и т. д."
Ту же манеру домыслов, поправок можно обнаружить и в изданных Сахаровым памятниках русского былевого эпоса12. Например, вопреки показаниям подлинного народного эпоса са-харовская публикация непременно поселяет и хоронит русских богатырей Добрыню, Илью Муромца, Микулу Селяниновича в Киеве – очевидно, согласно представлениям издателя герои-богатыри обязательно должны были быть связаны с центром древнерусских святынь, в том числе религиозных. В противоречии с реалиями устного народного творчества памятники, опубликованные Сахаровым, включают части летописных записей, массу ласкательных слов, типа «добрыих», «сладкиих», «словечушко» и т. д.13, опять-таки исходя из его собственных представлений о том, какой должна быть «чистая» народная речь предков.
Поправляя тексты подлинных памятников, нередко дополняя их плодами собственного сочинительства, Сахаров не мог не думать о том, как скрыть подделки. И он сделал еще один шаг: начал выдумывать источники своих фальсифицированных публикаций – якобы неизвестные еще исследователям рукописи, находящиеся в его библиотеке или в библиотеках современников. Так, издавая «Хождение» Ионы Маленького, он сообщил, что оно извлечено из рукописи XVII в., хранящейся в его собственной библиотеке. И снова Сахаров попал в неудобное положение. Много лет спустя на эту публикацию обратил внимание С. Долгов. Он сравнил изданный Сахаровым текст с текстом «Хождения», опубликованным до Сахарова М. А. Коркуновым. В результате выяснилось, что сахаровский текст из «рукописи XVII в.» представляет собой почти буквальную перепечатку коркуновского. Явно торопясь, Сахаров не только воспроизвел знаки препинания, ошибки, опечатки издания Коркунова, но даже передал без изменений слова, напечатанные в коркуновском издании с переносом на следующую строку14.
В конце концов Сахаров изобрел и еще более «авторитетный» источник своих подделок. В пятой части «Песен русского народа», изданной спустя год после выхода в свет первой, он упомянул о некоей «Рукописи Вельского», содержавшей, по его словам, сказания и былины15. В 1841 г., публикуя «Русские народные сказки», часть которых была, якобы, позаимствована из этой рукописи, Сахаров сообщил о ней более подробные сведения: «Писана в поллист, скорописью, разными руками в XVIII веке. Впереди всего были почти все без разделения помещены былины, а после их сказки. Вельский, постоянный житель города Тулы, как сам сказывал мне, получил эту рукопись из дома Демидова и что один рассказ: о Алексее Божием человеке, внесен был им самим в рукопись по напеву слепца. Из этой рукописи Вельского все былины буквально перепечатаны, сказки же помещаю теперь. Всех сказок было: Добрыня Никитич, Василий Буслаевич, Илья Муромец, Акундин, о семи Семионах… Все эти сказки, удержавшие вполне наш чистый народный язык, были приняты мною за основание текста. По крайней мере, доселе не видел ничего лучшего ни сам я, ни кто-либо другой»16.