Однажды подобное случилось с Талией, но больше такого не повторится.
Я хватаю кепку с заднего сиденья и надеваю ее козырьком назад.
Счастливые детские визги и звук плещущейся воды влекут меня к дому. Я просовываю руку сквозь деревянные ворота и дергаю спрятанную веревку.
Городские.
Они думают, будто никто не знает о существовании этой веревки.
Я выхожу на ухоженный задний двор, оглядываю бассейн и слоняющихся родителей, пока дети бегают вокруг в купальниках.
Но именно от вида плачущего Люка в промокшей одежде и сидящей перед ним на корточках Уиллы, растирающей ему руки, мое сердце бьется быстрее.
Мальчишка держится молодцом. Он не подает вида. Хотя сейчас он почти безутешен.
Я вижу, как напряжена Уилла, боль в ее глазах. И от этого она нравится мне еще больше. Ее не волнует, что вокруг нее крутятся люди. Она смотрит только на моего сына.
И когда она притягивает его к себе, обнимая, и сама при этом промокает, я таю.
Люк что-то шепчет ей на ухо и показывает на другого ребенка. Я должен познакомиться с этими детьми и родителями, но обычно я перекладываю это дерьмо на отца.
Принудительное общение со взрослыми, которые мне не нравятся, – это особая пытка, и, наверное, есть предел тому, на что я готов пойти ради своего ребенка.
Уилла поднимается и оглядывается на стоящего к ней спиной мальчика с леденцом. Кажется, это именинник, но я не совсем уверен. Его мама, имя которой я тоже забыл, стоит с двумя другими мамами и болтает.
Бросив взгляд на Уиллу, я срезаю к ней по траве, потому что выражение ее лица – чистый огонь. Ретт сказал мне, что она преданная, и я вижу это на ее лице. Потому что когда кто-то портит жизнь человеку, который мне небезразличен, я веду себя так же.
Пара шагов, и Уилла нависает над именинником, который смотрит на нее снизу и самодовольно смеется.
– Прошу прощения! – восклицает его мама, пока ее шпритцер пузырится в бокале.
Уилла не прикасается к ребенку, но она прямо у него перед лицом, и я вижу, как медленно шевелятся ее губы, словно она тщательно подбирает слова.
– Ты меня слышала? Перестань с ним разговаривать!
– Кто-то должен объяснить ему, что хорошо, а что плохо в доступной для него форме, – говорит Уилла через плечо краснощекой маме. – Или ты пропустила тот момент, когда он столкнул Люка в бассейн и держал его голову под водой?
– Это была шутка! Ты перешла все границы и больше не скажешь ему ни слова.
Залитое слезами лицо Люка говорит о том, что шутку он не оценил.
Уилла медленно, почти хищно поднимается, поворачивается к женщине и вскидывает бровь:
– О, серьезно?
– Ни слова больше.
– Ладно. – Уилла улыбается, но это страшная улыбка. А затем одним удачным движением бедра отправляет именинника в воду.
– Себастьян! – Шпритцер матери выплескивается ей на руку, когда та бросается вперед.
Люк потрясен до глубины души. Рот матери открывается, но из него не вырывается ни звука – как будто форель выудили из воды.
Уилла приседает на краю бассейна и ухмыляется мальчику, который уже стоит на мелководье и сердито вытирает глаза.
– Жизненный урок, говнюк. Осторожнее выбирай с кем затеваешь драку. Их может любить кто-то по-настоящему безумный.
– Ты должна уйти! Сейчас же! – Мать указывает в сторону ворот, и ее рука дрожит от ярости.