– Это правда, – кричу я через плечо.
– Он слишком старый!
Я поворачиваюсь и, шутливо прищурившись, смотрю на него.
– Тогда он узнает эту. – Пальцы Уиллы берут несколько аккордов, и я сразу узнаю песню.
Я бросаю на нее свой фальшивый грязный взгляд, и она ухмыляется в ответ. Кто не знает «Dust on the Bottle»? Это классика.
В ее голосе слышится веселье, а спина выпрямляется от моей улыбки. Я смеюсь, и она светится.
Она поет о бутылке в пыли и о том, как ее содержимое с годами становится все лучше. Забавно: она умышленно подшучивает надо мной.
Ночь идет своим чередом. Разговоры, шутки, вкусная еда. А после этой песни Люк начал дразнить нас с Уиллой старыми. Он называл нас «бабушка» и «дедушка».
– Бабушка, передай, пожалуйста, картофельное пюре. – Он разражается приступом хихиканья, золотые вечерние лучи сверкают на его темных блестящих волосах, щеках, румяных от солнечных летних дней.
Я чувствую себя пугающе… спокойно.
– Ты странный ребенок, ты знаешь это? – Уилла берет неровно разрезанный кусок огурца и кладет его в рот. – Совершенный чудак.
«Чудак» сейчас любимое шутливое обзывательство Люка, и он смеется так сильно, что задыхается. Уилла тоже смеется, глядя на него с такой нежностью, что в груди замирает сердце.
– Нет, Уилла! Это ты чудачка! Я видел, как ты танцуешь. Ты самая странная чудачка в мире!
Ее рука падает на грудь, и она резко откидывается назад:
– Как ты смеешь, Люк Итон. Это просто жестоко. Я прекрасно танцую.
– Покажи папе! Покажи папе, как странно ты танцуешь! – В уголках его глаз блестят слезы веселья, и он утирает их пухлыми пальчиками.
– Хорошо! Он может быть судьей. Да, Кейд? Мы с Люком собираемся потанцевать, и ты решишь, кто из нас больший чудак.
Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, задаваясь вопросом, почему она мне раньше не нравилась. Кому вообще Уилла Грант может прийтись не по душе?
Она чертовски очаровательна.
– Хорошо? – Она наклоняет голову, и шелковистые волосы рассыпаются по ее плечам.
Я улыбаюсь ей, посмеиваясь над нелепостью соревнования, но слишком увлечен, чтобы останавливать их.
– Хорошо.
– Хорошо. – Она усмехается мне и подходит к столешнице, чтобы подключиться через Bluetooth к динамику. – Давай попробуем…
Она оглядывается на меня, большим пальцем нажимая на кнопку, и первые несколько нот «Summer of ’69» просачиваются через колонки.
Я качаю головой. Но не могу сдержаться и расплываюсь в улыбке. Она будет танцевать.
Уилла начинает с ужасной лунной походки, а затем имитирует движения разбрызгивателя. Может, на гитаре она играть стеснялась, но не стесняется танцевать. Она веселая. Она забавная. И Люк в восторге. Он даже не танцует. Просто прыгает вокруг со смехом, дико размахивая тонкими руками и ногами.
Она делает какие-то трясущиеся, дерганые движения, для которых, я уверен, у современных детей есть название, и в конце концов хватает Люка за руки, чтобы заставить его танцевать. Он покачивает бедрами и улыбается ей так широко, что у меня болят щеки лишь от одного вида.
Я понимаю, что эта боль от широкой улыбки. У меня болит горло, когда я наблюдаю, как Уилла кружит моего маленького мальчика по кухне в свой выходной.
– Папа, видишь, какая она странная? – Люк зовет меня.
– Ага. Суперстранная, – соглашаюсь я, когда она поворачивается и фальшиво хмурится через плечо.