«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гаагская конвенция приравнивала попавших в плен к военнослужащим пленившей их армии, однако вопрос об их подсудности местным законам не был четко определен. Только в случае наказания за попытку бегства новое международное право высказывалось однозначно: удачный побег при повторном попадании в плен не подлежал наказанию, в случае же поимки пленный мог быть подвергнут только дисциплинарному взысканию. Противоречивый характер формулировок и федеральный принцип организации военных и юридических институтов в Германии обусловили неоднозначную трактовку и реализацию правовых норм. Баварские и саксонские ведомства высказывались за подсудность военнопленных немецкому Военно-уголовному кодексу и уголовное преследование всех видов правонарушений, реализовывая это видение на практике[377]. Департамент размещения ПВМ, напротив, настаивал на дисциплинарных наказаниях за побег и уголовных за совершение иных преступлений. Это противоречие, а также давление международной общественности обратили на себя внимание Имперского суда, который в 1916 г. принял решение в пользу дисциплинарного взыскания[378].

В отношении русских военнопленных к существующей юридической дискуссии добавился вопрос об их подсудности немецким уголовным законам за деяния, совершенные до попадания в плен, например, за мародерство на оккупированных германских территориях. Имперский суд в 1915 г. утвердил принцип неподсудности за совершение деяний, обусловленных военными действиями, не прояснив вопрос об уголовных преступлениях[379]. Значительная часть юристов, попавшая под влияние пропаганды о русских зверствах в Восточной Пруссии, высказалась за судебное преследование, которое, как свидетельствуют источники, действительно имело место[380].

В результате детального разбора наказаний для военнопленных за различные преступления У. Хинц приходит к выводу об их полном соответствии немецкому Военно-уголовному кодексу[381]. Одним из самых распространенных дисциплинарных наказаний являлся арест, существовавший в трех вариациях: простой, средний и строгий. При среднем аресте к пребыванию в одиночной камере добавлялся перевод на хлеб и воду, нормальный рацион полагался только каждый третий день. Строгий арест дополнительно предполагал пребывание в темноте[382]. Немецкие источники упоминают также применение «открытого ареста» (в жаргоне военнопленных — «бивак»), в результате которого после пребывания на окруженной колючей проволокой площадке без теплой одежды на хлебе и воде многие военнопленные попадали в госпиталь[383]. И если уже лишенные свободы пленные равнодушно реагировали на арест и даже предпочитали его работам на производстве, то денежные штрафы показали себя более действенным средством[384].

Предметом международной дискуссии стало применение по отношению к военнопленным общепринятой в немецкой армии экзекуции — привязывания к столбу. Применявшееся в эпоху средневековья и нацеленное в большей степени на унижение приговоренного, это наказание вплоть до его отмены в немецкой армии в 1917 г. заменяло в полевых условиях арестные камеры[385]. Эго-документы, отражающие процедуру и ее восприятие пленными, достаточно противоречивы. Немецкие и французские источники, в том числе визуальные воспроизведения, описывают ее как привязывание спиной к столбу на открытом воздухе под солнцем, дождем или снегом на несколько часов в день. Согласно отчетам комендатур, французские военнопленные воспринимали это как унижение, русские же смеялись над наказанием и не понимали смысла[386]. Часть русских источников отмечает плотность и длительность привязывания, доводившие приговоренного до бессознательного состояния. Другие обозначают его как «подвешивание», напоминавшее по своему принципу дыбу. Именно последний вариант, продемонстрированный солдатом-добровольцем и запечатленный фотографами Чрезвычайной следственной комиссии, был представлен в российской общественной дискуссии о немецких зверствах. Источники не позволяют окончательно прояснить данное противоречие. Здесь представляется возможным привести две интерпретации: либо немецкие военные органы применяли более жестокий вариант привязывания для русских, либо немецкий вариант «дыбы» являлся умозрительной конструкцией самих военнопленных как социальной группы, стремившейся презентовать себя на родине в качестве жертв и мучеников. Подобные феномены группового и социального восприятия под воздействием дискуссии о варварстве противника в период Первой мировой войны, например, массовое убийство мирных жителей в Бельгии, подробно исследованы на примере Западного фронта[387].

Отчеты о деятельности военно-уголовных судов свидетельствуют, что за обычные преступления военнопленные приговаривались к тюремному заключению, за тяжкие — к каторжным работам на срок до 14 лет[388]. В качестве устрашающего воздействия суду рекомендовалось ускорять процессы по обвинению в саботаже и приговаривать виновных к смертной казни[389]. Несмотря на документальное подтверждение вынесения смертных приговоров, немецкие публицисты межвоенного периода утверждали, что ни один из них не был реализован. Современные исследования признают, что окончательно прояснение этого вопроса невозможно[390].

Если между французским и немецким правительствами соглашения об амнистировании военнопленных за совершенные в плену преступления были заключены еще в 1916 г.[391], то на русских этот принцип распространился после подписания Брест-Литовского договора. Однако в связи с поздней публикацией документов реализация амнистии началась только летом 1918 г. Освобожденные из-под стражи военнопленные препровождались в основной лагерь, где содержались отдельно от остальных[392]. Находящиеся в заключении по обвинению за тяжкие уголовные преступления оставались в тюрьме до отправки на родину[393].

В течение войны ПВМ пыталось преодолеть разрыв между предписаниями из центра и их реализацией на местах, а также неконтролируемый из Берлина произвол в лагерях и рабочих командах. Через инспекции лагерей и институт контрольных офицеров военные ведомства настаивали на расследовании всех случаев злоупотребления полномочиями и на неприменении оружия в случае пассивного сопротивления[394]. За нарушение запрета на рукоприкладство в отношении русских пленных виновные работники комендатуры лишались должности или подвергались дисциплинарным взысканиям[395]. Определенную роль сыграл внешний контроль со стороны представителей нейтральных держав и МККК, посещавших отдельные лагеря и принимавших жалобы от военнопленных офицеров. Стараясь поддержать образ цивилизованного государства, выполняющего нормы международного права, немецкая сторона тщательно расследовала случаи нарушений на местах, на которые указывали нейтральные делегаты[396]. Новейшие исследования утверждают, что вследствие пассивности самого русского правительства защита русских пленных нейтральными державами была организована хуже, чем меры поддержки военнопленных западноевропейских стран[397]. Рабочие команды, куда не допускались представители Красного Креста, оставались недоступны даже такому слабому внешнему контролю. Здесь в качестве ограничивающего фактора выступали соображения экономической эффективности принудительного труда. Учитывая недостаток рабочей силы, военные органы настаивали на замене уголовных наказаний дисциплинарными мероприятиями[398].

Отсутствие прямой зависимости дисциплинарных практик от военных действий подтверждает пример содержания военнопленных офицеров противника. Для всех стран-участниц было характерно традиционно вежливое и уважительное отношение к военной элите[399]. Независимо от накала военных действий, помимо ареста в камере ближайшей крепости, который военнопленные офицеры рассматривали как возможность путешествия за пределы лагеря, комендатуры прибегали к косвенным методам принуждения: переводу возмутителей спокойствия в другой лагерь, запрету на корреспонденцию с Россией, отмене прогулок или увеселительных мероприятий. Все же поток жалоб и протестов вынудил ПВМ обратиться к комендатурам офицерских лагерей с напоминанием о необходимости строгого наказания охраны, нарушающей офицерское достоинство пленных. Солдатам охраны было запрещено входить без стука в их комнаты и курить в их присутствии, обыски и поверки должны были проводиться только равными или вышестоящими по рангу офицерами. При личных досмотрах предписывалось соблюдать соответствующий чину такт[400]. Более пристально здесь следили за нарушениями существующих предписаний со стороны немецких солдат: коменданты считали своим долгом уведомлять заключенных офицеров о ходе расследования[401].

Смена политического режима в Германии повлекла за собой изменение соотношения организованного и стихийного насилия. Стремление пленных любой ценой вернуться на родину привело к столкновениям с охраной и многочисленным жертвам[402]. Часть пленных все-таки оказались на свободе и на собственный страх и риск стихийным порядком попытались вернуться на родину. Значительно позже под давлением Антанты и напуганного гражданского населения Берлину удалось взять ситуацию под контроль и реализовать предписание о принудительном возвращении военнопленных в лагеря.

Начало демобилизации немецкой армии спровоцировало произвольное оставление охраной своих постов в лагерях и рабочих командах. Требования союзников, стремившихся максимально облегчить положение своих подданных и в краткие сроки вернуть их на родину, не позволяли восстановить дисциплинарный режим в его прежнем виде: с декабря 1918 г. по апрель 1919 г. немецкие солдаты охраняли военнопленных с незаряженным оружием[403]. Комендатура была вынуждена пойти на сотрудничество с лагерными комитетами, в соответствии с новыми условиями изменились и формы контроля. Русские военнопленные офицеры и унтер-офицеры освобождались от обязанности отдавать воинское приветствие охране, в отношении солдат данный порядок сохранился из дисциплинарных соображений[404]. В бессилии лагерные администрации жаловались на излишнюю свободу «слоняющихся где попало» военнопленных и недостаток полномочий со своей стороны. который не позволял вернуть даже практику ежедневных поверок. Несмотря на заявления комендатур о неприкосновенности военного порядка в лагерях, главным наказанием за возможные ослушания и побеги была определена задержка при отправлении на родину.

В то время, как санкционированное принуждение в лагерях значительно снизилось, вне пределов лагерей, по мере втягивания русских военнопленных в революционные события, уровень произвольного насилия возрастал. Начиная с осени 1918 г. и до окончательной отправки летом 1922 г. русские военнопленные оставались нежеланными гостями и рассматривались как потенциальная большевистская угроза. Подобная позиция часто провоцировала немецкие органы на применение более строгих дисциплинарных мер, чем этого требовала ситуация.

II.3. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

Неожиданная длительность войны и переориентация экономических структур на военный лад повлекли за собой массовое привлечение военнопленных солдат в качестве дешевой рабочей силы на немецкие предприятия. Определения Гаагской конвенции допускали подобные меры, запретив лишь труд пленных в военной промышленности или на фронте. Но уже в первые два года войны стало ясно, что ни одно из государств не в состоянии и не собирается этого делать.

Изначально в вопросах занятости военнопленных немецкое командование исходило из соображений безопасности мирного населения и стабилизации рынка труда, который в первые месяцы войны был переполнен безработными немцами. Одновременно высказывались предложения привлечь военнопленных к реализации строительных проектов, замороженных в мирное время из-за экономической неэффективности. В отличие от представителей других национальностей, обязывавшихся к работам по обустройству лагерей лишь с целью поддержания физической формы и дисциплины, русских солдат уже с осени 1914 г. планировалось привлечь к культивации почв и восстановлению пострадавшей от военных действий провинции Восточная Пруссия[405]. Смена концепций от простого интернирования солдат как средства уменьшения вражеского потенциала к использованию их как рабочей силы во всех сферах хозяйства совпала в Германии со складыванием военной экономики в узком смысле в 1915 г. Привлечение военнопленных к принудительному труду позволило немецким военным органам предотвратить голодную катастрофу, разгрузить переполненные лагеря и с лихвой погасить расходы на содержание солдат противника[406]. По данным Германского ГШ на конец 1917 г., подготовленным в преддверии переговоров с советской стороной, из 1,2 млн русских военнопленных 650 тыс. (54 %) были заняты в сельском хозяйстве и лесничестве, 230 тыс. (19 %) — в промышленности, 205 тыс. (17 %) — на предприятиях оккупированных территорий и прифронтовой зоны. Оставшиеся 115 тыс. (10 %) составляли офицеры и нетрудоспособные солдаты[407].

Источники отражают условия труда в крупных рабочих командах. На фронте и при промышленных предприятиях размещение военнопленных воспроизводило основной лагерь в уменьшенном виде: бараки были отделены от внешнего мира колючей проволокой и круглосуточно охранялись[408]. Рабочий день пленных составлял 10 часов, не считая марша от лагеря до места работы. Только в зимнее время из опасений побега в условиях темноты охрана получала право сократить время работы. В разгар сбора урожая положенные пленным полдня отдыха в неделю переносились на плохую погоду или на период после окончания сезона[409]. Предприниматели уведомлялись, что в случае самовольного уменьшения продолжительности рабочего дня, т. е. неэффективного использования труда, они будут лишены работников[410]. Степень обеспечения заключенных в рабочих командах часто не соответствовала необходимому минимуму: «После прибытия в лагерь у военнопленных отобрали сапоги, однако эта мера мешает работать, так как в самую горячую пору сбора урожая русские проделывали длительный путь босиком и доводили ноги до такого состояния, что весь следующий день должны были оставаться в лагере. На зиму предполагается перевести их на работу на лесоповал, однако в деревянных башмаках они будут к этому не способны, что может привести к забастовкам»[411]. Незнание языка, отсутствие трудовых навыков на производстве стали причиной значительного количества несчастных случаев среди пленных, в том числе со смертельным исходом. Инициативы по включению принудительных работников в систему немецкого страхования были окончательно отклонены законом от 15 августа 1917 г.[412] Стремясь избежать возможных взаимных репрессий, ПВМ предписывало задерживать получивших увечья на производстве от отправки в Россию, а также скрывать их от посещавших лагеря нейтральных делегаций[413].

С течением войны в немецкой системе принудительного труда участились случаи применения насильственных и репрессивных методов, и возросло их значение[414]. Уже в апреле 1915 г. ПВМ убеждало местные органы, что «применению военнопленных на работах любого характера нужно способствовать любыми средствами»[415]. В июне этого же года было принято решение об обходе ограничений Гаагской конвенции на привлечение солдат противника к работам в военной промышленности. Из-за многочисленных нот протеста правительств Антанты в данном предписании была расплывчатая рекомендация избегать принуждения к заданиям, «если их военный характер ярко выражен»[416]. В действительности за отказ от любого рода работ солдаты противника приговаривались к тюремному заключению, а попытки принуждения в рабочих командах очень часто приводили к смертельному исходу. Подобные случаи тщательно расследовались представителями инспекций лагерей, которые настаивали на запрете применения издевательств, ограничении использования штыка для принуждения и предлагали в качестве основного метода уменьшение хлебного пайка и угрозу отправки на более тяжелые работы[417]. С начала 1916 г. было решено привлечь к принудительным работам русских унтер-офицеров[418], что полностью противоречило положениям Гаагской конвенции. Своего пика радикализация системы принудительного труда достигла после заключения Брест-Литовского мирного договора. Военные органы и хозяйственные ведомства высказывали опасение, что быстрый отток русских пленных подорвет немецкую экономику, и настаивали на задержке дешевой рабочей силы любыми средствами. Поэтому официальное закрытие Восточного фронта не повлекло за собой освобождение русских пленных от работ, более того, оно не означало даже смягчения дисциплинарных практик. Несмотря на предписание ПВМ об улучшении условий содержания, на местах военнопленные по-прежнему принуждались к работам с помощью штыка[419].

Распоряжения ПВМ, ограничивающие произвольное применение насилия, не распространялись на подотчетную Верховному командованию прифронтовую территорию[420]. Русские солдаты были привлечены к работам как на Западном, так и на Восточном фронтах, включая оккупированные области Франции, Бельгии, Польши и Прибалтики[421]. И если французы и англичане отсылались на этапы только в случае репрессий, а после достижения соглашений с их правительствами переводились во внутренние районы империи[422], то русские военнопленные получали возможность пребывания в основных лагерях только в случае полной утраты работоспособности. Во внутриведомственной переписке военное командование выражало беспокойство, ибо «переводимые с этапов в основные лагеря русские военнопленные часто поступают в таком тяжелом состоянии, что умирают вскоре после прибытия»[423].

Руководящим принципом организации принудительного труда на этапах являлось достижение подчинения любыми средствами: «Если военнопленный отказывается выполнять свою работу, то к нему должны быть применены самые строгие меры. Не имеет значения, погибнет ли при этом один или другой, главное, чтобы полностью сохранялся контроль над пленными. Если они отказываются от питания, чтобы проявить свою волю, тогда они должны голодать. Любая уступка делает их хозяевами положения и должна рассматриваться как проявление слабости»[424]. Для предотвращения организованной забастовки рекомендовалось делить пленных на небольшие команды, с целью быстрого опознания возможных беглецов на рукав одежды нашивалась широкая повязка с номером[425]. Соответственно, насилие в прифронтовой зоне имело не только будничный, но и демонстративный характер. При отказе русских солдат и унтер-офицеров от работ на фронте охранники показательно избивали «подстрекателя», что побуждало остальных к подчинению. Нередко, чтобы «мгновенно пресечь сопротивление», начальники команд применяли огнестрельное оружие[426]. Инструкции предписывали направлять отбывшего наказание военнопленного в прежнюю команду для предотвращения соблазна сменить место работы через оказание сопротивления охране[427].

II.4. Между патриотическим этосом и тыловой повседневностью: контакты военнопленных с немецким гражданским населением

Первые партии военнопленных, прибывавшие с Восточного и Западного фронтов вглубь империи, вызвали массовое паломничество к лагерям немецких обывателей, воспринимавших многонациональное собрание пленных врагов как захватывающее зрелище. В чрезмерном любопытстве населения прослеживается влияние так называемых «показов народов» («Voelkerschau»)[428], получивших широкое распространение в вильгельминистской Германии с конца XIX в. Как в колониальных диковинках, так и в военнопленных экзотических народностях население стремилось найти подтверждение превращению Германии в мировую державу. Неутихающий интерес публики к массе безоружных врагов в тылу вызвал беспокойство немецких военных органов, опасавшихся распространения эпидемий и шпионажа, а также стремившихся к идеологической интеграции тыла в соответствии с представлением об «отечественном кодексе поведения» (У. Хинц). Поэтому в Германии убеждение в нежелательности контактов мирного населения с солдатами противника приобрело уголовно-процессуальное выражение. Согласно § 9 прусского закона «Об осадном положении» от 4 июня 1851 г., за недозволенное общение с пленными нарушителю грозил высокий денежный штраф и тюремное заключение до 1 года[429]. Отрывочная судебная статистика свидетельствует, что чаще всего приговоры выносились женщинам, замеченным в оказании пленным различного рода знаков внимания, а также торговцам за незаконную продажу товаров, прежде всего спиртного[430].

Характер взаимоотношений военнопленных и гражданских лиц вне пределов лагерей зависел от отрасли принудительного труда, в которую они были привлечены. Если в сельском хозяйстве «образы врага стечением времени теряли свою остроту»[431] и контакты в большей степени входили в русло бытового повседневного общения, то на промышленных предприятиях, особенно в шахтах, военнопленные оставались «чужеродным телом» и даже угрозой, что обусловило преобладание конфликтных ситуаций.

В сельской местности дробление рабочих команд и нехватка охранников и переводчиков повышали плотность контактов с владельцами поместий и их домочадцами. Здесь положение пленных в какой-то степени приближалось к привычному для немецких жителей статусу польских и русских батраков, которые до войны были обыденным явлением на территории Восточной Германии. Размещение работников не в закрытом лагере, а непосредственно в хозяйствах, работа бок о бок и совместные трапезы вынуждали все стороны находить приемлемые формы коммуникации[432]. А выявившийся уже к 1916 г. дефицит принудительных работников побуждал хозяев к созданию для них сносных условий во избежание жалоб контрольным офицерам и перевода пленных в другую команду[433].

Сложившаяся в деревне ситуация отражена в ироническом фельетоне «Зверства по отношению к русским военнопленным», который был опубликован в одной из кёльнских газет: «Русские идут! — и все население деревни бежит, чтобы их увидеть. Молодые девушки спорят, кому достанется самый красивый. Старшее поколение рассчитывает на рабочую силу. И хотя она тоже требует оплаты, прежний работник обходился гораздо дороже. Поэтому военнопленных стараются содержать как можно лучше, чтобы они не жаловались и не бежали. И вот русский становится господином: салат он отвергает со словами — „это для скотины“, а кофе он наполовину разбавляет молоком»[434]. В отчетах контрольных офицеров все чаще регистрировались случаи слишком либерального поведения хозяев в отношении принудительных работников: «Некоторые богатые крестьяне возят своих военнопленных в воскресенье в кабак в ближайшую деревню, а вечером порядком набравшаяся компания возвращается домой»[435]. Множились сообщения о свободном передвижении военнопленных по деревням в вечернее время, совместных с хозяевами играх в кегли и карты, посещениях ярмарок и катаниях на каруселях[436]. При обыске возвращавшихся в лагерь работников охрана изымала продукты, деньги и даже фотографии хозяйских дочерей[437]. Взаимоотношения на селе вызывали негативную реакцию не только местных ведомств, но и прибывавших на побывку с фронта немецких солдат. В письме в местную газету один из них возмущался увиденным на вокзале родного местечка: работодатель приветствовал рукопожатием прибывших по железной дороге пленных и усадил их рядом с собой в повозку вместо положенного пешего марша до места работы[438].

Несмотря на угрозу уголовного наказания, сельские жители зачастую становились пособниками военнопленных в осуществлении попыток побега. В качестве мотивов здесь выступали не только сочувствие, а в случае представительниц прекрасного пола — страсть, но и желание заработать. В материалах вюртембергского правосудия упоминается дело о побеге русского офицера, которого, после обещания крупного денежного перевода из России от состоятельного отца, в течение полугода скрывала семья полицейского. Граф выезжал на прогулки с дочерьми хозяина под видом племянника, приехавшего на побывку с фронта, а позже был снабжен немецкой униформой, оружием и едой для пересечения западной границы. В ходе судебного процесса беглец за недоказанностью шпионских намерений отделался самым легким наказанием — 3,5 месяцами тюрьмы. Члены укрывавшей его семьи были приговорены к заключению от шести месяцев до одного года[439].

Для борьбы с доверчивостью и беспечностью работодателей по отношению к пленным на местах была инициирована просветительская кампания, достигшая своего накала в период так называемой «антисаботажной истерии»[440]. Жителям постоянно напоминалось, что «военнопленные — представители враждебного народа…желание и цель которых, чтобы мы проиграли, а их народ победил»[441]. Население призывалось принимать посильное участие в надзоре за принудительными работниками и не подпускать их близко к складам с зерном и оружием, а также к ремесленным мастерским. Работодателей ставили в известность, что за слишком хорошее обращение с военнопленными они могут совсем лишиться дешевой рабочей силы. В ходе агитации инспекции лагерей работали прицельно с отдельными группами населения, например, с молодежью. Юношам вменялось в обязанность следить за проходящими мимо их населенного пункта мужчинами и заговаривать с ними для выяснения национальной принадлежности[442]. Мирные жители стимулировались к сотрудничеству с военными органами не только угрозами, но и поощрениями: за содействие в поимке военнопленного полагалось денежное вознаграждение[443].

Отношения в сельскохозяйственных командах не были лишены и конфликтной составляющей. Работодатели стремились нажиться на дешевой рабочей силе, требуя разукрупнения команд и передачи военнопленных из ведения общины в частные хозяйства. Во многих подобных случаях контрольные офицеры фиксировали нарушение условий договора и эксплуатацию работника сверх положенной нормы[444]. Расследование полицией Вюртемберга повторяющихся жалоб одного из землевладельцев на саботаж со стороны работника показало, что первый просто стремился получить денежную компенсацию от комендатуры за потерю рабочих рук[445]. В целях экономии ставших дефицитными продуктов хозяева поместий вводили в рацион работников конину[446]. В случае жалоб контрольному офицеру военнопленные рисковали стать жертвами личной мести хозяина. Так, после заявления одного из военнопленных о плохом питании и грубом обращении с ним владелица поместья обвинила его в саботаже и настаивала на судебном преследовании[447]. Часто в комендатуры поступали жалобы соседей и местных священников на издевательства над пленными со стороны охранников и работодателей[448]. В случае оказания сопротивления в ход пускалось огнестрельное оружие[449]. В свою очередь, работники мстили своим хозяевам за слишком низкую по их мнению оплату или плохие условия труда порчей имущества или низкой выработкой[450]. По всей видимости, ситуация в некоторых поместьях становилась настолько невыносимой, что военнопленные расправлялись с работодателями самым жестоким образом[451].

После заключения Брестского мира хозяева выступили за отмену облегчений для русских военнопленных из боязни снижения их работоспособности. На разъяснения военных органов, что подписанные международные соглашения невозможно отменить, поступило предложение оставить пленных в неведении, чтобы не тратить средства на улучшение условий содержания и повышение оплаты труда[452].

В промышленной сфере, особенно на горнодобывающих предприятиях, отношения немецкого населения и военнопленных были еще более напряженными. Во внерабочее время пленные содержались в закрытых помещениях, огороженных колючей проволокой, что сводило к минимуму возможность установления личных контактов и смягчения образов врага. Устойчивость шовинистических предубеждений по отношению к принудительным работникам на производстве отражается, к примеру, в отчете Королевской дирекции шахт Реклингаузена, датированном весной 1917 г.: «В целом, русские менее претенциозны и более охотно работают, однако они тяжелы на подъем и мало вырабатывают. Французы и бельгийцы в большинстве своем работают удовлетворительно, англичане наглы и твердолобы, поэтому их выработка неудовлетворительна. Сербы же неполноценны…»[453] Инспекция лагерей военнопленных XII и XIX A.K., в свою очередь отмечала, что только англичане могут быть приравнены по производительности труда к немецким рабочим, русским же, как и в приведенной цитате, давалась все та же нелестная оценка[454].

Простые шахтеры с самого начала воспринимали военнопленных как своего рода штрейкбрехеров, чье появление в забое грозило свободным рабочим отправкой на фронт. К. Раве приводит интересный пример отказа военнопленных от работ с объяснением, что об этом их попросили немецкие коллеги по цеху. Признавая в качестве возможной интерпретации возникшее на глубине товарищество, автор в большей степени склоняется к выводу, что боязнь мести под землей у пленных была гораздо выше, чем страх перед неизбежным наказанием за стачку. Напряженность отношений в шахтах демонстрируют и письменные свидетельства. Один из немецких забойщиков указывал в своем отчете на «наглость военнопленных и отсутствие у них желания работать», требуя усиления охраны и степени принуждения. Красной нитью в документе проходит стремление немецких шахтеров продемонстрировать большую готовность к риску и эффективному труду по сравнению с их вынужденными «конкурентами»[455].

Вследствие нехватки солдат охраны с 1915 г. надзор за пленными в шахтах был передан добровольцам из числа работников предприятия, которым в случае необходимости было разрешено применять оружие. Полномочия начальника рабочей команды здесь передавались мастеру цеха[456]. Несмотря на постоянно повторявшиеся запреты военных органов на физическое принуждение военнопленных к труду, на местах эти предписания часто нарушались. Так же, как и в прифронтовой зоне, военнопленные загонялись в забой ударами и угрозой применения оружия. Однако в отличие от этапов в пределах империи в случае доказанного избиения виновный чаще всего подвергался наказаниям.

[377] SaechsHSta, 11324, Oberkriegsgericht des XIX. A.K., Nr. 3., Stellv.GKdo des XII. A.K., 2.3.1915.

[378] Hinz U. Gefangen. S. 181–184.

[379] Hakel G. Die Leipziger Prozesse. S. 173–262.

[380] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 20, «Strafgerichtsbarkeit ueber Kriegsgefangene».

[381] Hinz U. Gefangen. S. 152–153.

[382] Ebenda. S. 163–164.

[383] Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 30–34.

[384] SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 540, PKMIN, 9.6.1917; Nr. 727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK., Juli 1918; HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 92, Kommandantur Ulm.

[385] Под воздействием протестов русской и французской стороны и угроз применения репрессий к немецким солдатам и офицерам данное наказание было отменено уже в декабре 1916 г. См.: Hinz U. Gefangen. S. 163. Однако регулярные напоминания из центра о его отмене позволяют предположить, что в единичных случаях оно все же применялось и позже.

[386] HStA Stuttgart, М 77/2, Bue 92, Kommandantur Ulm; к описанию наказания западными военнопленными см.: Otte К. Lager Soltau. S. 211–212.

[387] См., например: Hornel, Kromer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914; Ferguson. Derfalsche Krieg.

[388] BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K.. Nr.275, Stellv. Generalstab, Berlin 1918.

[389] HStA Stuutgart, M 77/2, Bue31.Stellv.GKdo des XIII. A.K.. 4.5.1917; M 77/1, Bue. 1022. Stellv.GKdo des XIII. A.K.. 20.6.1917; M 77/1. Bue 915, Stellv.GKdo des XI–II. A.K.. 3.7.1917; SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.729, Taetigkeitsbericht. Gericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlage XII. und XIX A.K., 19.7.1917.

[390] Hinz U. Gefangen. S. 149.

[391] Ebenda. S. 144.

[392] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6999, Kommandantur Bautzen, 26.7.1920.

[393] BayHStA. M Kr., Nr. 14161, PKMIN, 17.8.1918; Stellv.. GKdo III A.K., 17.6.1918, Amnestierung der russischen Kriegsgefangenen.

[394] BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 559, Bayerisches Kriegsministerium. 14.8.1916; SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6996. Stellv. GKdo des XII. A.K.. 30.5.1917.

[395] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6978, Stellv.GKdo des XII. A.K.. 20.6.1916; 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 158, PKMIN, 29.7.1915. Misshandlung von russischen Kriegsgefangenen; BayHStA. M Kr., Nr. 1641, Stellv.GKdo des Lb.A.K.. Misshandlungen der russischen Kriegsgefangenen. 25.8.1915; HStA Stuttgart. M 1/7. Bue 20. PKMIN, 4.6.15.; а также: Rawe К. Auslaenderbeschaeftigung. S. 260.

[396] BayHStA, М Kr., Nr. 1689, Bayerisches Kriegsministerium, 18.9.1917.

[397] См.: Hinz U. Gefangen. S. 144, 161.

[398] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 21. PKMIN, 25.6.1917.

[399] О ситуации на Восточном фронте в целом см.: Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte in Russland; Нахтигаль P. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия.

[400] См.: BayStA, Stv. GenKdo I. А.К… Nr. 2169, Ergaenzende Bestimmungen ueber die Unterbringung der kriegsgefangenen Offiziere, 26.5.1915; SaechsHSta, 11348. Stellvert. Generalkommando, Nr. 160, PKMIN, 8.3.1916.

[401] См.: Staatsbibliothek zu Berlin. Angeschlagene Lagerbefehle und Bekanntmachungen aus dem Kriegsgefangenenlager in Halle a.S., 6.1.1917; 24.5.1917; 2.6.1917; 11.7.1917; 18.8.1917.

[402] Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 401.

[403] HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 242, PKMIN, 5.4.1919.

[404] Barch-МА, RH 69/132, Heeresabwicklungsamt Preussen. 25.2.1920.

[405] Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie. S. 293.

[406] Ebenda. S. 309–337; a также: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 129.

[407] Barch, R 704/50, Chef des Generalstabes des Feldheeres. 11.12.1917

[408] Rawe K. Auslaenderbeschaeftigung. S. 98.

[409] GStA PK, НА I, Rep 87 A, 16357, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 20.7.1916.

[410] GStA PK, НА I. Rep 87 A. 16358, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 3.3.1917.

[411] GStA РК. НА I, Rep 87 В. Nr. 16102, Koenigswalde. 23.9.1916.

[412] См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 3. Комендатура лагеря Нойгаммер, 17.1.1920.

[413] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7081.PKMIN, 7.7.1916.

[414] Сложно согласиться с тезисом У.Герберта, что «положение военнопленных различных держав в немецких лагерях [в сфере принудительного труда] было примерно одинаковым». В качестве доказательства историк апеллирует к «хорошо налаженному контролю МККК и консульских представительств, которые позволяли держать все эксцессы в рамках допустимого», не учитывая при этом отсутствие доступа нейтральных представителей в рабочие команды и разную степень юридической защищенности военнопленных Антанты. См.: Herbert U. Geschichte der Auslaenderbeschaeftigung. S. 86. Факт максимального использования русских солдат при привлечении их к принудительному труду, прежде всего, в прифронтовой зоне, признавался в свое время не только Следственной комиссией Рейхстага, но и подтверждается большинством современных исследователей. См.: Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 148; а также: Ленцен И. Использование труда. С. 129–137; Hinz U. Gefangen. S. 132–133, 290. Данные источников и широкая историографическая дискуссия противоречат сложившемуся в отечественной исторической науке убеждению, что к труду привлекались исключительно русские пленные. См.: Степанов А. Цена войны. С. 630.

[415] Цит. по: Hinz U. Gefangen. S. 259.

[416] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando des XII. A.K., Nr. 159, Inspektion der XII. und XIX. A.K., 29.2.1916, Disziplinarmassnahmen gegen Kriegsgefangene. P. Нахтигаль отмечает, что предполагаемая немецким командованием «податливость» русских пленных стала причиной их более массового и частого использования на работах по рытью окопов в прифронтовой зоне. См. Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 22.

[417] HStA Stuttgart. M 1/6, Bue 1425, Stellv. GKdo des XIII. A.K., 28.9.1916.

[418] HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 20, PKMIN, 1.1.1916. Streng geheim.

[419] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.564, Kontrolloffizier, 15.6.1918.

[420] Hinz U. Gefangen. S. 296, 299, 340.

[421] См.: Barch-МА, Kriegsgefangenen-Lazarett, Luettich, Juli 1918; GStA PK. НА I. Rep 87 A. 16356, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 12.12.1915; Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 31.12.1915; Rep 90 A, Nr. 2693, Bericht ueber die Reise von Vertretern des Deutschen Landwirtschaftsrats in die besetzten Gebiete von Ober-Ost, Juli 1916.

[422] GStA PK, I HA, Rep 90 A, Nr. 2693, Bericht ueber die Reise von Vertretern des Deutschen Landwirtschaftsrats in die besetzten Gebiete von Ober-Ost, Juli 1916.

[423] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Generalquartiermeister, 01.06.1917.

[424] Цит. по: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 133.

[425] SaechsHSta. 11356, Generalkommando des XII. R.K., Nr. 130, Stellv.GKdo des XII. A.K., 11.12.1915; Stellv.GKdo des XII. A.K., 2.4.1916.

[426] SaechsHSta. Generalkommando des XII. Reservekorps, Nr. 130, Russen-Gefangenenlager St.Clement, 16.8.1915; 23. Reserve-Division, 14.12.1915; GStA PK. НА I. Rep 87 A. 16356, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 10.06.1916.

[427] Barch R 3003/464, PKMIN, Besprechungen am 23–25 Sept. 1915 in Berlin. Nurfür Dienstgebrauch.

[428] Подробнее к возрождению традиции «показа народов» и антропологическим исследованиям в лагерях см: Scheer М. «Voelkerschau» im Gefangenenlager. Anthropologische Feind-Bilderzwischen popularisierter Wissenschaft und Kriegspropaganda 1914–1918. \n: JohlerR. (Hg.) Zwischen Krieg und Frieden. Die Konstruktion des Feindes. Tuebingen (im Druck).

[429] Hinz U. Gefangen. S. 192. Однако, в наиболее тяжких по мнению суда случаях срок заключения увеличивался до полутора лет. См.: HStA Stuttgart, М 77/2 Bue 33, Stellv. GKdo XIII. A.K., 12.12.1914, Abschrift; BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Stellv. GKdo des II. A.K., 7.10.1915.

[430] Barch-МА, MSg 201/85, Bestrafungen wegen Verstoessen gegen die Befehle ueber den Verkehr der Bevoelkerung mit den Kriegsgefangenen, 12.2.1917. См. также: Kundrus B. Kriegerfrauen. Familienpolitik und Geschlechterverhaeltnisse im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Hamburg. 1995.

[431] Hinz U. Gefangen. S. 186; а также Rawe K. Auslaenderbeschaeftigung. S. 149; Speed R.B. Prisoners, Diplomats and the Great War. P. 70.

[432] Для работодателей, у которых в хозяйстве были заняты русские, «стоящие на более низком образовательном уровне и не стремящиеся ориентироваться на немецкий язык», издавались специальные словари с наиболее часто употребляемыми глаголами, сельскохозяйственными терминами и предупреждающими выражениями. Несмотря на то, что данная акция была обусловлена стереотипными предубеждениями, распространение словарей позволяло военнопленным и хозяевам находить общий язык. См.: GStA РК, НА I, Rep 87 B, Nr. 16102, Verlag Franke und Scheibe Hamburg, 15.6.1916: Kleines deutsch-russisches Woerterbuch, enth. die wichtigsten Worte für Landwirte zur Verstaendigung mit den kriegsgefangenen Russen, Koenigsberg, 1916.

[433] HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Pfarramt Zeiler, 1917.

[434] Barch, R 901/54490, Koelnische Volkszeitung, 20.1.1917, «Greuel an russische Kriegsgefangene».

[435] Overmans R. «Hunnen» und «Untermenschen». S. 341.

[436] См.: SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo. Nr. 153, 17.2.1917; Kommandantur Loebau, 16.5.1917, Kriegsgefangene Beaufsichtigung; BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 1917; а также: Grund J. Emaehrungswirt-schaft und Zwangsarbeit im Raum Hannover 1914 bis 1923. Hannover 1992. S. 192.

[437] BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Kommandantur Wuerzburg. 5.3.1917.

[438] BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1378. Muelldorfer Anzeiger. 12.7.1917.

[439] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 23, Polizeizentrale Wuerttemberg, Mai 1917; Bue 678. Polizeizentrale Wuerttemberg, 11.7.1917; У. Хинц объясняет большую строгость наказаний в адрес гражданского населения тем, что, по мнению военных органов, запрет распространялся не на военнопленных, а именно на немецких граждан. См.: Hinz U. Gefangen. S. 195.

[440] BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Stellv.GKdo des I A.K., 3.7.1916.

[441] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue.21, Stellv.GKdo des XIII. A.K., Geheim, 8.7.1917, Stellv. GKdo VI. AK. Merkblatt «Die Kriegsgefangenen», 19.10.1917.

[442] HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 566, Stellv. GKdo des XIII. A.K., April 1916. Активная просветительская работа проводилась в школах, где ученики предупреждались об опасности контактов с военнопленными и существовании запрета брать у них письма. См.: Rund J. Ernaehrngswirtschaft und Zwangsarbeit im Raum Hannover 1914 bis 1923. Hannover, 1992. S. 291.

[443] Бухгалтерские книги командования военным округом 13 А.К. свидетельствуют о том, что это предложение нашло широкий отклик у жителей. HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 909, PKMIN, 1.6.1918: M 209, Bue 215, Belohnung der Bevölkerung.

[444] GStA РК, НА I, Rep. 87 В, Nr. 16103, Zweiggefangenenlager Beedenbostel, 22.11.1918.

[445] HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Polizeizentrale Wuerttemberg, 15.7.1918.

[446] HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 912, Kommandantur Ulm, 8.7.1918.

[447] HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Kommandantur Ulm, 16.3.1918.

[448] HStA Stuttgart, Q 1/37, Bue 73, Pfarramt Zeitler, 3.9.1917; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6978, An der Kommandantur Koenigsbrueck. 7.6.1916.

[449] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6998, Kommandantur Chemnitz. 23.7.1920.

[450] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996, Verbindungsoffizier. 13.08.1917.

[451] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 22. Gerichtsurteile. 5.1.1920; 30.3.1920; Bue 23. Gerichtsurteile, 29.8.1917.

[452] GStA РК, НА I, Rep. 87 В, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueber die Haltung russischer Kriegsgefangenen. 15.8.1918.

[453] Цит по: Ebenda. S. 115.

[454] См.: Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK. Die Beschaeftigung der Kriegs- und Zivilgefangenen in der Kriegs- und Volkswirtschaft. 1918. S 50. Д. Сухин приводит ироническое высказывание П.Крухена о том, что русским военнопленным изначально боялись дать в руки даже топор. См. неопубликованный текст доклада «1915–1925: Die fruehen Werkjahre Hans Scharouns». любезно предоставленный автором.

[455] См.: Rowe К. Auslaenderbeschaeftigung. S. 135–136.

[456] См.: Ebenda. S. 132–133.