«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Общая организация пространства за колючей проволокой предполагала наличие дополнительных мест прямого и косвенного контроля. Почти в каждом лагере имелись арестные камеры; плац, где военнопленные выстраивались на трехразовые ежедневные поверки, выполняли обязательные гимнастические упражнения, а также отбывали наказания, принятые в немецкой армии: бег по плацу с мешком песка за спиной, привязывание к столбу и т. д[308]. Здесь же проводился личный досмотр и изъятие запрещенных предметов. Пространство принуждения формировалось и символическим путем: все лагерные объекты были снабжены обозначениями на немецком языке[309], что постоянно напоминало пленным об их подчиненном статусе. Примечательно, что вокруг лагерей прифронтовой зоны немецкое командование проводило смену указателей, чтобы затруднить пленным попытку побега[310]. Колючая проволока превратилась для заключенных в напоминание о несвободе и подчиненном положении: «Эти постоянно следящие за тобой часовые ужасно действуют на нервы, вместе стремя рядами колючей проволоки и стоящими против лагеря 4-мя орудиями»[311]. Тем не менее, подчиняясь навязанной немецкими органами конструкции пространства, военнопленные сумели освоить его заново, придав определенным местам собственные значения.

В ситуации плохого обеспечения и постоянного голода излюбленным местом для военнопленных солдат стала кухня. Работа здесь считалась особой привилегией. После разрешения организовывать в смешанных лагерях национальные кухни русская чайная стала местом «ежевечернего столпотворения» и обмена информацией, в том числе и политического характера[312]. Местом духовного утешения и убежищем от угнетающей действительности в лагерях стали церкви, которые маркировались пленными как «свое», недосягаемое для «чужих» пространство, поэтому чаще всего они использовались как комнаты для совещаний при подготовке побегов.

Одновременно негативно и позитивно военнопленные воспринимали лагерные госпитали. Во время частых эпидемий лазареты воплощали в себе облик неминуемой гибели: нехватка медикаментов и обслуживающего персонала привела к тому, что больные не получали достаточного ухода, лежали рядом с умершими и практически не имели шансов на выздоровление. Упорядочивание системы лагерей означало и улучшение медицинской организации. На более поздних этапах попадание в лазарет обещало пребывание в относительно чистом помещении, освобождение от тяжелых работ, дополнительный рацион мяса, хлеба и даже шоколада[313]. Кроме того, пациенты госпиталей пользовались сочувствием товарищей и поддержкой лагерного комитета, жертвовавшего им большую часть продуктовых и вещевых посылок. Неслучайно каждое утро к лагерному околотку выстраивалась целая очередь мнимых и действительных больных. Специализированные лазареты (для туберкулезников и психических больных), размещенные вне пределов лагеря, рассматривались военнопленными как менее охраняемая территория, с которой проще совершить побег[314].

Важную роль при формировании пространства нового опыта плена для русских солдат и офицеров сыграло постоянное перемещение. Принудительный труд в немецком народном хозяйстве обусловил их отправку из основных лагерей в рабочие команды, тыл и прифронтовые зоны, сезонные переводы из сельскохозяйственных на промышленные предприятия. Из-за нехватки специалистов различного рода в лагерях проводился целенаправленный отбор, после которого военнопленные определенных профессий распределялись по разным районам страны. Практиковалось регулярное перемещение истощенных работников с оккупированных территорий на отдых в тыл империи[315]. Кроме того, вследствие постоянного дефицита сельскохозяйственных рабочих были заключены соглашения о переводе русских солдат в Германию из Австро-Венгрии[316]. Оттуда же возвращали беглых и пойманных офицеров, которые направлялись в штрафные лагеря. Солдаты, согласно договорам, оставались на территории страны, где они были задержаны[317]. После принятия решения о намеренном смешении национальностей между лагерями начался обмен крупными партиями англичан, русских и французов[318].

Постоянные перемещения ожидали военнопленных в случае их принадлежности к определенной группе. Так, санитарный персонал и священники направлялись в разные лагеря с целью их равномерного распределения. В 1915 г. ПВМ разрешило соединять в одном лагере ближайших родственников. Представители национальных меньшинств подлежали сбору в агитационных лагерях. После заключения соглашений между державами-противницами на Восточном фронте распространилась практика интернирования тяжелобольных военнопленных в нейтральных Швейцарии и Дании с промежуточными сборами в специальных лагерях для медицинского освидетельствования. Тем самым миграция внутри лагерной системы давала военнопленным возможность развеять монотонность принудительного существования, позволяла осуществлять обмен информацией между лагерями и различными категориями пленных и расширяла пространство нового опыта.

В распоряжениях немецкого военного командования от августа 1914 г. пленных рекомендовалось сосредотачивать в палаточных лагерях вблизи гарнизонов и строго отделять от гражданского населения. Условия размещения определялись из расчета 18 кв. м на старшего офицера, 12 кв. м на младших и 2,5 кв. м на унтер-офицеров и солдат. Низшим чинам полагалось выдавать соломенный мешок, 2 одеяла, полотенце и столовый прибор[319]. Однако в первые же месяцы наплыв военнопленных превысил ожидаемое количество и вынудил в спешном порядке создавать временные убежища (землянки, палаточные лагеря), в которых не выдерживались установленные нормы санитарного, продовольственного и материального обеспечения.

Только к середине февраля 1915 г. удалось выработать общие для всех лагерей нормы. Пища определялась простая, но достаточная для поддержания рабочего состояния. Тогда же ПВМ решило поставить питание военнопленных на научную основу. В качестве консультанта по этому вопросу был приглашен директор Кенигсбергского сельскохозяйственного института профессор А. Бакхаус. В апреле в лагеря было разослано распоряжение, регламентировавшее количество, качество питания и совмещение продуктов. Дневная норма на одного военнопленного была установлена в 2700 калорий, из которых 85 г. составлял белок, 40 г. жиры и 475 г. углеводы. Естественно, что соблюдение установленных норм на местах зависело от поставщиков и компетенции сотрудников комендатур. В некоторых лагерях были созданы свои огороды и животноводческие хозяйства, чтобы хоть частично компенсировать растущий дефицит продуктов. В ходе войны определенные нормы не раз пересматривались в сторону уменьшения в связи с ухудшением обеспечения в Германии и возрастанием роли принудительного труда. В марте 1916 г. калории перераспределили в зависимости от трудовой деятельности: неработающему пленному теперь полагалось 2100 калорий, занятому на тяжелых работах — 2900 калорий. Как считает У. Хинц, достаточное питание в условиях морской блокады рассматривалось в Германии не как дол г честного ведения войны, а как инструмент достижения экономических и политических целей[320].

Источники позволяют реконструировать не только общие нормы калорийности, но и лагерное меню, а также реакцию на него самих потребителей. В июне 1915 г. в Берлин на специальные курсы были собраны офицеры большинства лагерей, ответственные за организацию питания. Основываясь на результатах работы созданной при ПВМ экспериментальной кухни, профессор Бакхаус рекомендовал образцовое меню, состоявшее из различного рода похлебок (соевой, молочно-кукурузной, фасолевой) и картофельных блюд (с соевой мукой, селедкой, шпинатом)[321]. С течением времени на смену даже столь неприхотливым продуктам пришли многочисленные суррогаты. Во второй половине 1916 г. употребление мяса сократилось до одного раза в неделю, с января 1917 оно окончательно исчезло из рациона[322]. В Вюртемберге с зимы 1916 г. в рацион пленных ввели конину. Причем, комендатурам рекомендовалось кормить ею исключительно русских солдат, так как более восприимчивые к качеству пищи французы сразу же распознавали замену и высказывали резкий протест[323].

Русские военнопленные, практически не получавшие продуктовой помощи из России и привязанные, таким образом, к немецкому рациону, постоянно жаловались на недостаточность и непривычность пищи. В своей статье о питании в лагерях Г. Альбрехт отмечал, что русские отказывались от неизвестных блюд в любой форме, поэтому некоторые ингредиенты им приходилось подавать в виде пюре и супов. Однако такая форма не могла удовлетворить требований привыкшего к большому объему пищи русского желудка, соответственно пленные данной национальности ощущали субъективное чувство голода[324]. Основные претензии вызывала слишком маленькая дневная норма хлеба, а также его состав из картофельной муки, шелухи и других примесей[325]. Кроме того, русские пленные жаловались, что любимая немцами кислая капуста вызывает у них расстройство желудка. Немецкое командование с оглядкой на судьбу собственных граждан в России предложило лагерям разбавлять капусту водой и заглушать чувство вечернего голода чаем. При этом рекомендовалось в соответствии с привычками русских давать им к чаю кусочек сахара и по возможности готовить национальные блюда[326]. Растущую однообразность пищи немецкие военные органы пытались компенсировать отменой запрета на алкоголь. ПВМ предлагало продавать под строгим надсмотром по воскресеньям, вторникам и пятницам белое или фруктовое вино не крепче 8 % по ⅕ литра на человека или квас и пиво по ¼ литра[327].

Господствовавший в германских лагерях среди русских пленных голод стал одним из важнейших факторов, обусловивших восприятие нового опыта и формирование определенных образцов поведения и стратегий выживания. Военнопленные вспоминали, что мысли о еде занимали их в лагере постоянно: «Ходишь и весь день от завтрака ждешь обеда, а от обеда — ужина». Многие из них пытались прибегнуть к примитивным хитростям для обмана желудка: копили две-три порции, чтобы потом съесть их сразу, пытались заснуть перед едой, чтобы время шло быстрей[328].

В худшем положении с питанием оказались пленные, работавшие на этапах и в промышленности и лишенные возможности получать хотя бы редкие посылки из дома. По признанию Г. Альбрехта, «в их внешнем виде налицо присутствовали все признаки крайней степени недоедания: бескровный вид, отсутствие интереса, подавленность, отеки, сердечная недостаточность, пневмония, бронхиты, катары». Далее автор приводит результаты работы комиссии немецких профессоров по обследованию 1175 русских военнопленных на верхнесилезских промышленных предприятиях, которая обнаружила у 11,6 % исследованных анемию в легкой и средней форме, а 7,5 % поставила диагноз недоедания[329]. Сходная картина наблюдалась и среди пленных, работавших в прифронтовой зоне и в оккупированных областях. Так, в один из саксонских лагерей в июле 1917 г. с фронта были переведены 887 русских солдат с диагнозом недоедания. 220 из них признаны нетрудоспособными, остальные — малоработоспособными. Наилучшим методом восстановления физического состояния пленных была признана отправка в поместья, «где они будут хорошо питаться и находиться на свежем воздухе»[330].

В сельских командах ситуация с питанием обстояла гораздо лучше. С весны 1916 г. ПВМ отказалось от обеспечения военнопленных продуктами из лагерей и переложило его на самих хозяев[331]. Как правило, солдаты питались за одним столом с работодателями или, по крайней мере, получали пищу обильнее, чем их товарищи в основных лагерях и промышленных командах. Неудивительно, что при распределении на работы пленные всячески стремились попасть именно в деревню и остаться там любой ценой. Заметив заинтересованность работодателей в высокой производительности труда, работники использовали это как фактор давления и оказывали пассивное сопротивление при недостаточном, с их точки зрения, питании[332].

Только после передачи обеспечения в руки победителей в феврале 1919 г. для русских пленных наступил краткий период относительного благополучия в виде дополнительного пайка хлеба, а также продуктов из США и Дании[333]. После возвращения скупого немецкого рациона в августе того же года ситуация в лагерях снова ухудшилась, особенно это сказалось на больных, которые, по словам одного из советских наблюдателей, чувствовали себя обреченными и заброшенными[334].

Обеспечение военнопленных обмундированием также представляло для немецкой стороны непреодолимую трудность. Предусмотренные планами поставки с военных складов вскоре были остановлены из-за недостаточности запасов даже для действующей армии. Поэтому прибывавшие с фронта партии пленных долгое время донашивали имевшуюся у них на момент пленения одежду до полностью непригодного состояния. Но даже эта малость часто подлежала конфискации. В сентябре 1914 г. ПВМ приказало отбирать у русских военнопленных сапоги, которые из-за качества выделки кожи подлежали отправке в запасники для солдат немецкой армии[335]. Отсутствие обуви на замену породило на местах практику выдачи деревянных башмаков, которые по признанию носивших сильно натирали ноги и делали ходьбу чрезвычайно болезненной. Сами солдаты изготавливали из подручных материалов лапти или привязывали к ноге дощечки от посылочных ящиков. Редким подспорьем становилась помощь нейтральных организаций. О ее недостаточности свидетельствует юмористическая публикация в нюрнбергской лагерной газете «Сквозняк» под названием «Ботинки!..Ботинки!..» о получении от Лионского комитета 50 пар обуви: «Что придумаешь? Как раздавать их? Послать в деревню, лагерь обидится: раздать в лагерь — фабричные м…у развить пригрозят. Раненым отдать — но каким?… Так и маются люди, ночей не спят и никак не придумают, как 50 парами 2000 народу обуть»[336].

Размещение пленных и строительство постоянных лагерей оставались основной проблемой немецких военных органов до лета 1915 г. Преобладание временных жилищ и царящая антисанитария привели к вспышке заболеваний тифом осенью-зимой 1914–1915 гг. По данным немецкой энциклопедии врачебного опыта, только в этот период заболело 44732 военнопленных. В своем официальнопарадном описании гигиенического состояния лагерей Г. Альбрехт все же был вынужден мимоходом затронуть вопрос об их неукомплектованности санитарным персоналом, расхваливая самоотверженную работу в лазаретах начинающих студентов-медиков, «знаний которых не хватило, чтобы распознать нехарактерную для Германии эпидемию»[337]. В некоторых лагерях с тифом продолжали бороться вплоть до июня 1915 г. Тот же автор приводит следующие данные о заболеваемости русских военнопленных тифом, которые (по понятным причинам) выглядят заниженными, но дают представление о динамике эпидемии: в октябре 1914 г. было зарегистрировано 13 заболевших, в декабре — 310, в январе 1915 г. — уже 7902, в феврале — 8959, в марте — 9070. Только к апрелю эпидемия пошла на убыль — 6173 больных тифом, в мае их число снизилось до 4143 человек, в июне — до 1666. Автор, однако, не уточняет количество летальных исходов заболевания[338]. По другим источникам, только в одном лагере Кассель-Нидерцверен, ставшем в межвоенной дискуссии символом немецких военных преступлений против военнопленных, умерло около 600 русских и 1900 французских солдат[339]. В среднем же русские врачи, работавшие в лагерях, устанавливали уровень смертности среди русских военнопленных во время эпидемии тифа в 6–8 % (в то время как среди французов эта цифра колебалась от 16 до 30 %)[340].

После войны английская и французская стороны заявили, что Германия намеренно смешивала в одном лагере не имевших иммунитета западноевропейцев с более устойчивыми к тифу русскими[341]. Один из пунктов обвинения гласил, что немецкий санитарный персонал полностью покидал лагеря. Хотя немецкие дипломаты объясняли сложившуюся ситуацию незнанием симптоматики и методов лечения данной болезни и признали лишь факт отказа незначительного количества фельдшеров и солдат входить в лазареты[342], ведомственная переписка, а также русские эго-документы свидетельствуют, что больные были оставлены на попечение пленных врачей, а наблюдение за ситуацией в лагере и доставка продовольствия и медикаментов осуществлялись через колючую проволоку[343].

Только в мае 1915 г. при ПВМ была образована военно-санитарная инспекция лагерей военнопленных для улучшения гигиенического состояния мест их размещения. Одним из первых мероприятий нового ведомства стало обучение лагерного персонала обязательным процедурам первичной и повторной дезинфекции вновь прибывших и старожилов. В лагерях были установлены специальные камеры для обработки одежды, а также души с дезинфекционными растворами. Распространенной практикой стали прививки от холеры, оспы и тифа[344].

Медицинское обеспечение пленных солдат и офицеров разительно отличалось. Письма из саксонских лагерей свидетельствуют, что многие из старших чинов во время принудительного пребывания в Германии устраивали «себе полный ремонт». Часть из них «использовала представившуюся возможность» для лечения зубов, другие шли на более серьезные операции — например, на удаление лишних перегородок носа «для облегчения дыхания»[345]. Уже после освобождения из лагерей офицеры высылали благодарности в адрес лечивших их немецких докторов: «Я снова чувствую, что жив и мне хочется жить… Может быть, плен был даже для меня спасением»[346]. Что касается солдат, не способных оплатить услуги врачей, то лечение зубов им полагалось только в случае угрозы утраты трудоспособности[347]. Немецкое командование планировало избирательно обеспечить протезами инвалидов, получивших увечья до попадания в плен или в результате работ на немецких предприятиях. Предполагаемых к обмену в Россию солдат из экономии средств сочли возможным снабдить только костылями, потерявшие одну ногу унтер-офицеры, остававшиеся в плену, получали протезы бесплатно, офицеры же должны были приобретать их за счет выплачиваемого им содержания[348].

В период войны в типичные лагерные заболевания превратились дизентерия и холера. В первые полгода плена среди русских военнопленных официально было зарегистрировано 2005 случаев. В последующем наблюдался незначительный спад: в 1915 г. — 1709, в 1916 г. — 1290, в 1917 г. — 1555 заболевших. Обратная динамика наблюдалась при туберкулезе. Если в 1914 г. речь шла о 4 611 заболевших, то в последующие годы был отмечен рост заболеваемости: соответственно 9135, 15 095 и 15 880 случаев[349]. В разгар Ноябрьской революции и стихийной отправки пленных в лагерях и уходящих эшелонах разразилась эпидемия гриппа (испанки), продолжавшаяся до весны 1919 г. и унесшая значительное количество жизней[350]. По сведениям Н. Жданова, общая картина заболеваемости в лагерях выглядела следующим образом: случаев туберкулеза — 19,3 %, малокровия — 16,2 %, ревматизма — 14,5 %, желудочных заболеваний — 5 %, глазных — 1,3 %, прочих (в том числе нервных) — 31,3 %, увечья различной степени тяжести получили 11,9 % пленных[351].

По немецким данным, общее количество русских военнопленных, погибших в немецких лагерях, составило 72 586 человек (5,06 %), из них 294 офицера и 72 292 солдата. Уровень смертности среди выходцев из Российской империи в два раза превышал соответствующие показатели пленных западноевропейских национальностей (3 % — среди французских и 2 % среди английских пленных). Самой высокой отметки цифры погибших достигли среди итальянских, сербских и румынских пленных (соответственно: 5,46 %, 6,07 % и 28,64 %)[352]. Отечественные исследователи считают приведенные немецкой стороной цифры излишне заниженными и утверждают, что уровень смертности среди русских военнопленных составил 7,3 %, и в целом в лагерях Центральных держав погибло 190 тыс. человек (т. е. в Германии — около 100 тыс. человек)[353].

Согласно немецкой статистике, случаи смерти среди русских военнопленных распределялись следующим образом: 91,2 % — болезни, 8,2 % — ранения, 0,6 % — самоубийства. Первое место среди заболеваний с летальным исходом занял туберкулез — 39,8 % (по данным МККК — 30 %), далее — воспаление легких — 19 % и сыпной тиф — 5,5 %. При этом 31 % смертей пришелся на неопределенные «прочие болезни». По признанию немецкой стороны, данные цифры, однако, не являлись полными, так как исключали статистику по интернированным в нейтральных странах пленным и данные по многим лагерям и рабочим командам[354].

II.2. Дисциплинарные практики в лагерях и рабочих командах

Постепенное установление в Европе нового международного права не привело в ходе Первой мировой войны к торжеству гуманизма. Английский исследователь Н. Фергюсон пришел к выводу, что в наивысшей степени произвольное насилие по отношению к безоружным солдатам противника царило на фронте во время и по окончании сражений[355]. Отрицаемый всеми государствами факт существования устных приказов не брать пленных стал предметом международной дискуссии и взаимных обвинений и в ходе войны, и после ее завершения. Свидетельства, в том числе визуальные, о зверствах противника по отношению к безоружным пленным активно формировались и использовались русской пропагандой в целях предотвращения сдачи солдат в плен и нагнетания отрицательных представлений о враге[356].

Немецкая рецепция Гаагской конвенции позволяла достаточно свободно трактовать размытые определения документа[357]. Снижение планки гуманности в обращении с русскими военнопленными и использование на местах более жестких средств дисциплинирования стимулировались, прежде всего, средствами пропаганды. В предвоенное время ее основные усилия были направлены на распространение стереотипов о культурной неполноценности восточных соседей, в ходе войны — на мобилизацию населения путем ужесточения образа врага. Воздействие агитации привело к радикализации как санкционированного, так и произвольного насилия. С одной стороны, ПВМ стремилось привести содержание пленных в соответствие с международным правом, с другой — сами берлинские чиновники, являвшиеся активными реципиентами и выразителями стереотипов, не препятствовали, а только способствовали их укреплению и распространению. В предписаниях русские определялись как «масса, находящаяся на низком уровне развития», над которой достаточно сложно установить контроль[358]. Неодобрение распространившейся на местах практики привязывания бежавших и вновь пойманных военнопленных обосновывалось тем, что подобная мера является унизительной, «даже если в случае русских пленных на это можно не обращать внимания»[359].

В ответ сообщения с мест при описании опыта общения с русскими солдатами отмечали дикость, безынициативность, зависимость поведения от количества пищи и низкое развитие умственных способностей[360]. Отчеты лагерей обязательно упоминали, что русские «привыкли к железному принуждению на родине», где, якобы, самым распространенным наказанием является порка[361]. Подобные представления определяли дисциплинарные практики по отношению к военнопленным. К примеру, работавшая после войны комиссия рейхстага под руководством В. Шюкинга подтвердила, что в одном из лазаретов единственным наказанием для русских солдат, действительно, стала порка[362]. Даже те лица, которые критиковали излишнюю жестокость на местах как «в высшей степени непродуманную политическую линию», оговаривались, что «тяжело работать с массой людей, стоящих на более низком культурном уровне, так как наведение порядка среди них требует неординарных мероприятий и наказаний»[363].

Сформированные предвоенной агитацией образы русских в качестве врага усугубились в ходе оккупаций Восточной Пруссии. Известия о «зверствах русских армий», особенно казачьих частей, наложились на хорошо подготовленную почву и обросли невероятными подробностями. Даже в ведомственной переписке высших военных органов утверждалось, что русские в провинции, якобы, отрубают или простреливают всем юношам правую руку, чтобы лишить их возможности держать оружие[364]. На местах рассказы об ужасах русского вторжения, особенно в начале войны, приводили к произвольному насилию в адрес пленных: «… солдаты ждали удобного случая, когда рядом не будет офицера, чтобы отомстить русским издевательствами или избиением». Несмотря на неодобрение вышестоящих инстанций, происходящее им «по-человечески было понятно»[365]. Немецкая пропаганда активно использовала и преувеличенные известия о жестоком обращении с немецкими подданными в России. На основании многочисленных сообщений в прессе, и население, и военные органы требовали ужесточения лагерного режима[366]. Уже после войны «нечеловеческим содержанием немецких военнопленных в России» оправдывалось использование русских солдат и унтер-офицеров на принудительных работах, в том числе в прифронтовой зоне[367].

Нагнетание образа потенциального внутреннего врага, в качестве которого были представлены военнопленные, стало способом отвлечения немецкого населения от тягот войны. Мирным жителям напоминалось, что их работники остаются врагами и готовы в любой момент нанести предательский удар немецкому народному хозяйству. Нацеленная на дисциплинирование гражданских лиц «саботажная истерия» (У. Хинц) эффектом бумеранга отразилась на содержании военнопленных. Военные органы использовали данную ситуацию для перевода судебных разбирательств в военно-полевые трибуналы, лишения военнопленных права апелляции и ускорения вступления приговора в силу[368]. На побуждение сообщать о каждом проступке принудительных работников население с готовностью откликнулось потоком обращений в комендатуры с просьбой наказать или заменить подозреваемого в саботаже военнопленного. Естественно, готовность к насилию при малейшей провокации оборачивалась его применением.

Основной целью комендатур было определено поддержание «всеми дозволенными средствами» в сознании военнопленных убеждения, что немецкие военные органы являются высшей инстанцией[369], определяющей распорядок жизни заключенных. Помимо ежедневных трехразовых поверок, гимнастических упражнений, регулярных обысков и привлечения к работам по благоустройству в лагерях применялся обширный спектр санкционированного принуждения: лишение еды и права получения корреспонденции, запрет на курение, на посещение лагерной лавочки и увеселительных мероприятий, изъятие игральных карт. Использование огнестрельного оружия со стороны охраны не одобрялось, но разрешалось в случае самообороны. При необходимости принуждения к работе допускалось обращение к штыку и прикладу[370]. Немецкие источники изобилуют свидетельствами о случаях насильственной смерти русских военнопленных в лагерях[371]. Еще чаще применение произвольного насилия имело место в рабочих командах в тылу и на этапах, о чем свидетельствовали не только сами военнопленные, но и немецкие священники, а также депутаты рейхстага[372].

Организованное дисциплинирование начиналось с процедуры приема в основной лагерь. Одновременно с дезинфекцией военнопленные тщательно обыскивались на предмет владения оружием, документами, крупными суммами денег и предметами, могущими способствовать побегу. Новоприбывшему объяснялись принципы субординации, основные приказы на немецком языке и наказания, положенные за различные дисциплинарные нарушения[373].

В отдельном лагере уровень насилия зависел, прежде всего, от коменданта, которому принадлежало не только право определять дисциплинарный режим, но и принимать окончательные решения о реализации наказаний в конкретных случаях. Как отмечало расследование комиссии В. Шюкинга, «каждый комендант чувствовал за собой абсолютную власть и устанавливал свои порядки, несмотря на предписания военного министерства»[374]. И если часть из них исполняла свои обязанности в соответствии с принципами гуманности, заслужив уважение самих пленных, то другая, по признаниям немецких вышестоящих органов, не обладала достаточными способностями для выполнения возложенной на них миссии и принимала постановления о ненужном ужесточении дисциплины[375]. Образы врага определяли предубеждения немецких комендантов по отношению к военнопленным и провоцировали их на применение насилия. К примеру, комендант лагеря Гэнзвизе протестовал против перевода новых групп русских в его лагерь и заявлял, что с его стороны «понимание этих большей частью диких людей исключено из-за отсутствия знания языка и нравов». Далее он признавался, что по отношению к прибывшей из Геттингена «недисциплинированной банде» военнопленных он в первые же дни приказал применить оружие[376].

[308] HStA Stuttgart. E 151/03, Bue 93. Intendantur des XIII. A.K.. 13.10.1917.

[309] Barch-МА, MSg 201/303, Album mit 28 Aufnahmen aus verschiedenen deutschen Lagern.

[310] GStA PK, НА I, Rep 87 A, 16357, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 7.12.1916.

[311] Жданов. Русские военнопленные. С. 163.

[312] Сквозняк. 1917. № 2.

[313] HStA Stuttgart М 1/8 Bue 222, Spanische Botschaft, 1917.

[314] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 739, Kommandantur Doebeln, 1917.

[315] Barch R 3003/464, PKMIN, 29.11.1916, Austausch von in Deutschland beschäftigten Kriegsgefangenen aus der Etappe.

[316] См.: Barch, R 3003/464. PKMIN, 14.7.1915: SaechsHSta. 11352. Stellv. GKdo. Nr. 727, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 31.7.1918. См. также: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 140.

[317] SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 623. Stellv.GKdo des I.A.K., 28.10.1916. Flucht der Kriegsgefangenen unter Zuhilfnahme der Eisenbahnen: Nr. 727, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K.. 31.7.1918.

[318] Barch R 3003/464. PKMIN, 14.2.1916.

[319] Hinz U. Gefangen. S. 92–94.

[320] Hinz U. Gefangen. S. 207–223.

[321] Ernaehrung der Kriegsgefangenen im Deutschen Reich. Bericht ueber den Kursus für Verpflegungsoffiziere der Gefangenenlager vom 22. bis 25.06.1915 in Berlin. Im Auftrag des Kriegsministeriums erstattet von Prof. Dr. Backhaus. S. 26-146.

[322] Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 52. 67.

[323] HStA Stuttgart. M 17/2, Bue 226. Abteilung 4 des XIII. A.K.. 30.09.1916. Данное распоряжение еще раз подчеркивает стереотипно-ошибочное представление немецкой стороны о своем противнике. Среди русского крестьянства потребление в пищу конины было табуизировано. За указание на это противоречие я благодарю И.В. Нарского.

[324] Albrecht G. Die Ernaehrung der Kriegsgefangenen // Hoffmann W. (Hg.) Hygiene. Handbuch der Aerztlichen Erfahrungen im Weltkriege 1914/1918. Bd. VII. Leipzig, 1922. S. 139–161. Статистика потребления в дореволюционной России подтверждает преобладание в рационе населения продуктов растительного происхождения, большую часть из которых составлял хлеб. Подробнее см.: Нарский И.В. Жизнь в катастрофе. С. 519–531.

[325] Staatsbibliothek zu Berlin. Zeitungen aus Kriegsgefangenen- und Internierungslagern 1914–1918.

[326] GStA PK, НА I, Rep 87 B, Nr. 16102, PKMIN, 5.2.1916, Ernaehrung der Kriegsgefangenen.

[327] GStA PK. НА I, Rep 87 B. Nr. 16102, PKMIN, 24.3.1916. Ernaehrung der Kriegsgefangenen.

[328] Русские ведомости. 1915. 31 окт. По мнению П.Сорокина, изучавшего влияние дефицита питания на население в годы Первой мировой и Гражданской войн, резкая и быстрая перемена пищевого режима не только нарушала обычные функции организма и требовала от него новых форм приспособления для усвоения новой пищи, но и полностью меняла характер поведения отдельного индивида и социальной группы в целом. И хотя социолог не обращался непосредственно к опыту военнопленных Первой мировой войны, его основные выводы вполне применимы к ситуации с питанием в лагерях. Согласно Сорокину, заложенный в человеке рефлекс самозащиты всегда толкает его к совершению ряда защитных действий, однако в условиях длительного голодания у организма не остается сил на их выполнение: «разум мутится, наступает полубредовое состояние, апатия, инертность, вялость, безразличное отношение ко всему, ослабевает воля к жизни». Кроме того, голод ослабляет «группозащитные» рефлексы, извращает половое влечение, подавляет «рефлекс свободы», религиозные, правовые, моральные, эстетические и другие формы социального поведения. См.: Сорокин П. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М., 2003. С. 155–231.

[329] Albrecht G. Die Emaehrung der Kriegsgefangenen S. 161; SaechsHSta. 11352. Stellvert. Generalkommando. Nr. 540, Inspektion der Kriegsgefangenenlager. 29.05.1917.

[330] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 177. ПВМ. 18.7.1817.

[331] GStA PK, НА I. Rep 87 B. Nr. 16102, Charlottenhof bei Vietz, 3.4.1916.

[332] Hinz U. Gefangen. S. 231.

[333] FrendtA. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 52, 67.

[334] ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 202, л. 1-11. Санитарно-медицинские отчеты об инспектировании лагерей. 1920 г.

[335] BayStA, Stv.GenKdo I. А.К… Nr. 2004. PKMIN, 15.9.1914.

[336] Сквозняк. 1917. № 1.

[337] Gaertner A. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager // Hoffmann W. (Hg.) Hygiene. Handbuch der Aerztlichen Erfahrungen im Weltkriege 1914/1918. Bd. VII. Leipzig. 1922. S. 228. Деятельность неквалифицированных студентов в лагерных госпиталях подтверждают также воспоминания пленных русских врачей. См.: Военнопленные врачи. С. 9; Базилевич М. Положение русских пленных в Германии и отношение германцев к населению занятых ими областей Ц. Польского и Литвы. Пг… 1917. С. 151.

[338] Gaertner A. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S.257.

[339] См.: Hinz U. Gefangen. S. 103.

[340] Базилевич M. Положение русских пленных в Германии. С. 84, 87.

[341] Более подробно к послевоенной международной дискуссии по вопросу содержания военнопленных в Германии см.: Hakel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2003: Horne J. Kramer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914. Umstrittene Wahrheit. Berlin, 2004.

[342] Hinz U. Gefangen. S. 105–111.

[343] HStA Stuttgart. М 1/8. Bue 226, PKMIN, 14.1.1918; Barch. R 904/88. Urteil der Kommission zur Untersuchung der Anklagen wegen voelkerrechtswuerdiger Behandlung der Kriegsgefangenen in Deutschland; Допрос вернувшегося врача-инвалида Файнберга// Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 2087; Базилевич М. Положение русских пленных в Германии. С. 84. См. также: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y.. 1990. P. 67.

[344] Hinz U. Gefangen. S. 101–102.

[345] SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 620, Lager Doebeln, 10.08.1915; Lager Doebeln. 13.09.1915.

[346] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954, Lager Koenigstein.

[347] HStA Stuttgart. M 1/8, Bue 226. PKMIN, 12.01.1917.

[348] HStA Stuttgart, М 1/8, Bue 219, PKMIN, 07.12.1915.

[349] Gaertner А. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S. 263.

[350] Ebenda. S. 254.

[351] Жданов H. Русские военнопленные. C. 77.

[352] Doegen W. Kriegsgefangene Voelker. S. 56.

[353] См.: Урланис Б.И. История военных потерь. С. 315–321: Степанов А.И. Цена войны: жертвы и потери. С. 624–644.

[354] См.: Hinz U. Gefangen. S. 240.

[355] Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jh. Stuttgart. 1999. S. 360–363.

[356] См.: Нагорная О. Позитив и негатив: визуализация образа российских военнопленных Первой мировой в русской и немецкой пропаганде (1914–1917) / Очевидная история. Проблемы визуальной истории России XX столетия. Челябинск, 2008. С. 115–128.

[357] Hinz U. Gefangen. S. 70.

[358] К влиянию стереотипов на содержание военнопленных см. также: Hinz U. Gefangen. S. 84; Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 166.

[359] BayHSta, M Kr, Nr. 14131, PKMIN. 5.9.1915, Behandlung entwichener und wieder ergriffener Kriegsgefangener.

[360] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, PKMIN, 4.7.1917; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm, 6.3.1915; M 72/2, Bue 92, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XIII. A.K., 2.12.1918. Zur Organisation des Offizierlager; Q 1/37, Bue 71, Kommandantur Eglosheim, 29.10.1917, Russische Armee; Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 335.

[361] BayHStA, Intendantur der militaerischen Institute, Nr. 160, Arbeitskommando Dachau, 12.1.1916; SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX A.K. Juli 1918.

[362] Barch, R 3003/462, Abschrift. Strafsache gegen O. Michelsohn, Reichsgericht, 3.7.1922.

[363] HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 20. PKMIN, Dezember 1914.

[364] BayHStA. M Kr, Nr. 1630. Bayerisches Kriegsministerium, 30.8.1914. Напротив, P. Нахтигаль отмечает, что отношение немцев к русским военнопленным было окрашено не ненавистью, а только сочувствием. И только с 1916 г., когда охрана немецких лагерей поняла, что русское правительство не заботится о своих подданных, отношение к пленным стало более жестким. См. Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 26–27.

[365] Barch-МА, MSg 201/385, Die Verhaeltnisse in den Kriegsgefangenenlagern in Deutschland um die Jahreswende 1915/16.

[366] BayHStA, M Kr., Nr. 1632, Generalquartiermeiser West, 22.10.1914.

[367] Das Werk des Untersuchungsausschusses der Verfassungsgebenden Deutschen Nationalversammlung und des Deutschen Reichstages 1919–1928. Berlin 1927. Bd. 3.Hbd. l.S. 148.

[368] См.: GStA PK, HA I.Rep. 87 B. Nr. 16103, Stellv.GKdo desX.AK, 18.7.1917; а также Hinz U. Gefangen. S. 145–149.

[369] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 7081: HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 243, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 7.6.1918.

[370] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando des XII. A.K., Nr. 159, Inspektion der XII. und XIX. A.K., 29.2.1916, Disziplinarmassnahmen gegen Kriegsgefangene: а также BayHStA, M Kr., Nr. 12915, PKMIN, 29.10.1917.

[371] SaechsHStA, 11333, Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3, Gerichtsurteil, 1916. 27.9: BayHStA, M Kr., Nr.1701, Stellv.GKdo des III. AK. 5.7.1919: HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteile, 1916; M 1/7, Bue. 482, Gerichtsurteile, 1917; M 1/7, Bue 481, Kommandantur Ulm, 1918: M 1/8, Bue 221, Kommandantur Ulm. 9.10.1916. К сожалению, утрата центральных немецких архивов не позволяет привести обобщающие статистические данные.

[372] См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1694, Brief der russischen Kriegsgefangenen an eine Zeitung, 11.6.1918: HStA Stuttgart, Q 1/37. Bue 73. Pfarramt Zeitler, 3.9.1917; Das Werk des Untersuchungsausschusses 1919–1928. Bd. 3. Hbd. 1. S. 383.

[373] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK., Juli 1918.

[374] Цит. по: Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 182; к единоличной ответственности коменданта см. также: HStA Stuttgart. М 77/2, Bue 32, Erfahrungen der Abteilung II f des Stellv.GKdo XIII. A.K., September 1916.

[375] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 20. PKMIN, 23.1.1916.

[376] HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm. 6.3.1915.