«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Основная дискуссия по вопросам помощи русским военнопленным протекала в общем русле попыток нового правительства унифицировать деятельность общественных организаций на фронте и в тылу, подчинив их государственным структурам. Частная благотворительность рассматривалась как «следствие неподготовленности старой власти к разрешению задач, вызванных войной в деле снабжения армии», вследствие чего обеспечение тыла и фронта приняло «уродливую форму»[196]. Однако сами общественные организации, прежде всего ВСГ и РОКК, признавая необходимость создания контролирующего и направляющего органа, выступили резко против полного подчинения центральным ведомствам. Причем РОКК, ранее подчинявшееся государственным институтам, стало настаивать на своем международном статусе и сохранении автономии в делах внутреннего распорядка[197]. Деятельность организаций по вопросам помощи военнопленным так и не была унифицирована, ограничившись структурными изменениями отдельных комитетов[198].

Попытка создать собственные организации помощи предпринималась со стороны досрочно возвратившихся на родину пленных. Союз бежавших и Союз вернувшихся военнопленных ставили своей целью не только помощь товарищам в трудоустройстве или работу с соответствующими учреждениями помощи, но и регистрацию возвращавшихся, проведение встреч и сбор исторического материала о жизни в лагерях. Обе организации занимались устройством митингов, сбором денег, публикацией речей ораторов в прессе, а также призывали самих репатриантов принимать «серьезное участие своим трудом в деле помощи»[199].

С апреля 1918 г. выработкой перспективных линий и координацией мероприятий репатриации и реабилитации военнопленных старой армии занималась созданная в составе Наркомвоендела Центральная коллегия по делам пленных и беженцев (далее — Центропленбеж)[200]. Вынужденная развертывать свою деятельность за счет использования запасов продовольствия и обмундирования общественных организаций, она первоначально допускала их участие в межведомственных совещаниях. Однако почти сразу совместная работа привела к конфронтации. РОКК, сославшись на свой негосударственный статус, отказывалось подчиняться распоряжениям центральных органов, обосновывая необходимость самостоятельной деятельности внешнеполитическими трудностями советского правительства. Данный демарш был поддержан МГК, заявившим, что «выдача представителям Центропленбеж сертификатов Красного Креста является актом фиктивным и может лишь уронить авторитет РОКК в глазах иностранных правительств и общественных организаций». В ответ председатель Коллегии указал на распоряжение Совета народных комиссаров (СНК), согласно которому РОКК было обязано не только выполнять все задания Центропленбеж, но и отчитываться перед ней в своей деятельности[201]. Противостояние по вопросам разделения компетенций возникло и между общественными организациями и советским представительством в Берлине. Последнее «во избежание двоевластия» требовало, чтобы деятельность МГК за границей проходила исключительно под его контролем[202].

Под предлогом централизации мероприятий репатриации государственные органы переводили в свое ведение санитарные учреждения общественных организаций вместе с оборудованием и персоналом[203]. Мощная атака была проведена на более слабые в ресурсном отношении комитеты пленных. Центропленбеж регулярно подчеркивала, что «всевозможные союзы военнопленных, например: Союз бежавших из плена, Союз близких и родных, Союз военнопленных врачей — суть организации частного характера, действующие как таковые совершенно самостоятельно и независимо, и органами Коллегии не являются»[204]. Пользуясь материальной базой общественных организаций, государственные институты отказывали им в политическом признании, особенно жестко ограничивая их внешнеполитическую самостоятельность. Тем не менее, как отмечает Б. Физелер, только к 1920 г. новой власти удалось поставить под государственный контроль всю сферу социального обеспечения[205].

Пытаясь организовать отправку продуктов в немецкие лагеря, советские органы использовали наработанные их предшественниками методы. Так, в марте 1919 г. был организован День пленного со сбором пожертвований[206]. Жители провинции призывались к сдаче продуктов, что должно было свидетельствовать о «демократичности и поддержке советской власти, стоящей за пролетариат»[207]. Однако после заключения сепаратного мира и в условиях продовольственного кризиса в России государственная и общественная помощь военнопленным практически сошла на нет. Поток отправляемых из России посылок иссяк, исчезла возможность заказа пакетов за границей, к тому же прекратилась всякая поддержка со стороны бывших союзников. Перед лицом грозящей русским военнопленным катастрофы РОКК был вынужден обратиться за помощью к американским организациям[208].

В разгар большевистской кампании по свертыванию частной благотворительности общественные организации акцентировали внимание публики и государственных институтов на трудностях репатриации, чтобы доказать необходимость своего дальнейшего существования. Представители Союза городов критиковали «неудовлетворительное состояние» дела помощи и настаивали на привлечении к нему «крупных общественных сил»[209]. В московской прессе широко освещались недостатки централизованных мероприятий по обеспечению первых прибывших из Германии партий инвалидов. Образ больных и страдающих калек должен был пробудить у руководителей организаций, в том числе и государственных, чувство стыда и желание активизировать свою деятельность: «Только при содействии всех граждан…горе и нужда этих страдальцев могут быть сколько-нибудь облегчены»[210].

В неблагоприятной атмосфере МГК пытался и далее отстаивать имущественные интересы пленных, будируя в Советах вопрос о юридическом статусе еще не вернувшихся и их семей[211]. На базе МГК был организован Съезд общественных организаций по вопросам правовой защиты военнопленных и их семейств, на котором была принята резолюция о возложении юридического представительства пленных на соответствующий отдел МГК, настаивавший на упрощении процедуры свидетельствования доверенностей, конкретизации прав русского санитарного персонала и т. д.[212].

В развернувшемся обсуждении о возвращении военнопленных активно участвовали не только организованная общественность, но и широкие круги населения. Задержка репатриации после заключения мира породила поток обращений от волостных советов, собраний учителей, солдат и солдаток и отдельных граждан в адрес СНК с вопросами: «какие меры приняты к размену военнопленных и почему меры принимаются так медленно?». Некоторые письма принимали форму категоричных требований «принять меры к возвращению [пленных] на родину к своим семьям… в крайнем случае, пойти на компромисс с государствами, задерживающими наших братьев». Особенно многочисленными были обращения родственников с просьбами «вернуть кормильцев домой»[213].

Сами военнопленные, досрочно вернувшиеся на родину, «из чувства вины перед оставшимися в лагерях» пытались поддержать деятельность сообщества через создание «социальных сетей» и лоббирование собственных интересов. Еще во время пребывания в Германии наиболее активные военнопленные пытались наладить контакты между отдельными лагерями, однако эти попытки имели подпольный характер из-за противодействия немецкой стороны. Советское Бюро по делам военнопленных в Берлине, активно стимулировавшее подобные связи с целью распространения революционного влияния в лагерях, допустило создание Временного центрального правления союза бывших русских военнопленных и интернированных в Германии, нацеленного на активизацию этого влияния после возвращения на родину[214].

Непродолжительный период после очередной смены власти организациям пленных удавалось представлять интересы стихийно возвращающихся. В одном из своих многочисленных обращений Союз бежавших укорял Центропленбеж, что «прибывающие в Москву как и когда попало [пленные] до изнеможения ходят по различным учреждениям, не зная, где найти помощь. Многие из них приходят в Комитет, заявляя, что Коллегии переполнены»[215]. Примечательно, что Союз подчеркивал необходимость отличия статуса бежавших от возвращающихся обычным порядком: «… акт побега из плена при самых тяжелых условиях, а не нормальный переезд в санитарном поезде, а также та экономия, которую для страны несет каждый бежавший насильственным порядком из плена (1300 р.), ставит всех бежавших явно в особое положение»[216].

Заметной общественной акцией в поддержку интересов пленных стал в 1919 г. Всероссийский съезд местных коллегий о пленных и беженцах, в составе которых работали многие репатриированные. По итогам заседаний была принята «Резолюция о помощи русским военнопленным за границей», в которой участники, хотя и в рамках господствующего мнения, требовали от советского правительства принятия конкретных шагов по облегчению их положения: «Съезд полагает, что подобное вопиющее беззаконие [остановка репатриации — О.Н.] не может быть оставлено без самого категорического протеста со стороны Советской России, выраженного как союзным державам, так и правительствам Германии, Австрии… Съезд считает справедливым в случае дальнейшей задержки русских пленных применение соответствующих репрессивных мер возмездия к представителям буржуазии поименованных государств, проживающих на территории Советской России»[217].

Значительное внимание проблеме репатриации уделяли и Всероссийские съезды Советов. 4 июня 1918 г. V Съезд принял «Приветствие русским военнопленным, находящимся в разных местах». Текст послания завершался резолюцией, обязывавшей советскую власть «и при самых трудных условиях сделать все возможное для обеспечения братьев-военнопленных»[218]. Затянувшееся решение вопроса, к которому добавилось интернирование в Германии красноармейцев, стало темой обсуждения на VIII Съезде Советов в феврале 1920 г. В обращении «Ко всем гражданам РСФСР, находящимся за границей» делегаты выражали уверенность, что, «вернувшись в Россию, бывшие военнопленные и интернированные займут свое место в рядах строителей коммунизма». В резолюции ВЦИК было поручено «принять все зависящие меры к ускорению возврата военнопленных и интернированных»[219].

I.4 «Борьба за военнопленных равноценна фронтовому сражению»[220]: солдаты и офицеры русской армии в «европейской гражданской войне»

Досрочное окончание войны на Восточном фронте не принесло русским военнопленным быстрого освобождения и столь желанного возвращения на родину. Растянувшаяся на несколько лет репатриация стала предметом сложной игры различных политических сил: Германии, Советской России, антибольшевистских правительств, стран Антанты и новых государственных образований на обломках Российской империи. Опираясь на тезис Й.Баура, можно утверждать, что военнопленные старой армии способствовали переносу конфликтных линий гражданской войны в России не только на внутриполитическую ситуацию в Германии[221], но и на европейскую политику в целом.

После заключения перемирия на Восточном фронте положение победителя и огромная разница в численности немецких и русских пленных позволили Германии определять порядок репатриации в соответствии с собственными планами задержать дешевую рабочую силу вплоть до окончания войны на западе. У. Хинц характеризует подобную ситуацию как «пик радикализации военного плена», когда «граница между военным институтом и экономическим рабством стала максимально подвижной»[222]. В соглашении от 25 января 1918 г. советской делегации была навязана первоочередность возвращения всех раненых и больных военнопленных без различия чина (должности) или служебного положения[223]. Переговоры по порядку отправки пригодных к службе затянулись вплоть до июня 1918 г., и, несмотря на сопротивление советской стороны, в договор был вписан принцип обмена «один на один, чин на чин»[224], затягивавший возвращение на неопределенный срок. Основным условием репатриации была признана ее добровольность: военнопленные могли вернуться на родину только по своему желанию. С разрешения взявшей их в плен страны они получали возможность остаться на ее территории или отправиться в любое другое государство, согласное их принять[225].

В соответствии с соглашениями, с июня до ноября 1918 г. основную массу репатриируемых составили инвалиды или больные военнопленные. Обмен трудоспособными протекал вяло и был полностью остановлен в октябре 1918 г. после разрыва дипломатических отношений и высылки советского представительства из Берлина. Радикальный пересмотр немецких планов в отношении военнопленных произошел после заключения Компьенского перемирия и начала революции в Германии. Это решающим образом изменило роль русских военнопленных в немецкой экономике, разом превратив их в опасных конкурентов на рынке труда и в серьезную финансовую обузу[226].

В возникшем после падения монархии хаосе сторонники первой немецкой республики пытались нейтрализовать военнопленных как угрозу дополнительных беспорядков. Местные советы провозглашали заключенных «товарищами» и «братьями», а также гостями Германии. Взамен на гарантию обеспечения и обещания скорейшей отправки им предлагалось сохранять спокойствие и оставаться на местах «во имя интернационального братства народов»[227]. В крупнейшем лагере в окрестностях Мюнхена, Пухгейме, состоялось выступление министра-президента Баварии Курта Эйснера, объявившего военнопленных свободными людьми и спровоцировавшего тем самым беспрепятственный выход русских в город[228]. И если пленные офицеры демонстрировали равнодушие по отношению к революционной пропаганде[229], то солдаты начали налаживать связи с левыми либо использовали политический кризис в своих личных целях: для смены рабочего места, бегства из тюрьмы или самовольного возвращения на родину[230].

Уже с этого времени в судьбу русских пленных начали активно вмешиваться победители. В бывших союзниках Антанта видела возможную помеху возвращению собственных граждан «домой до Рождества», а также угрозу для продовольственного обеспечения на освобождаемых немецкими армиями территориях. Комиссия по перемирию в Спа потребовала немедленной эвакуации русских солдат с левого берега Рейна вместе с немецкими частями[231]. Уверения германского командования, что выполнение данного условия приведет к ухудшению состояния и даже гибели значительного количества пленных, не были приняты во внимание. Более того, русские были на несколько месяцев исключены Антантой из мероприятий международной помощи и попали в абсолютную зависимость от катастрофической продовольственной ситуации в Германии[232].

В сложившейся обстановке первоочередной задачей немецких военных органов стало восстановление системы лагерей и немедленная транспортировка русских пленных через неустановленную пока восточную границу. Беспрецедентный размах этого мероприятия отражают статистические данные: если к декабрю 1918 г. в Германии насчитывалось примерно 1,2 млн русских военнопленных, то уже через месяц их число сократилось до 650 тыс.[233] Моритц Шлезингер, глава наспех организованного Центрального управления военно- и гражданскими пленными, описывал репатриацию конца 1918 г. как «человеческую трагедию». Немецкие чиновники, не имея никакого контакта с принимающей стороной, посылали «транспорт за транспортом» в неизвестность. Однако возможное прекращение отправки у самого Шлезингера вызывало еще большие опасения, так как заключенные лагерей, «долгие годы отрезанные от мира, без… известий с родины, возбужденные про- и антибольшевистской пропагандой, стремились только домой. Они не подчинялись дисциплине, разрушали лагеря, атаковали охрану, провоцируя ее на использование оружия… [мы] могли только форсировать транспортировку»[234].

Через два месяца представители стран Антанты, опасавшиеся усиления большевистской армии и планировавшие использовать военнопленных в разгоравшейся в России Гражданской войне, попытались поставить под свой контроль репатриационные мероприятия. Комиссия по перемирию выдвинула германской стороне ультиматум прекратить транспортировку до 16 января 1919 г. Несмотря на повторные сообщения о единичных случаях продолжения отправки, массовый поток был остановлен. Этот шаг еще в большей степени осложнил ситуацию в лагерях, вызвав радикализацию политических конфликтов среди пленных и столкновения с охраной[235].

В ответ на давление победителей немецкое правительство отказалось от содержания русских военнопленных[236]. Голодную катастрофу в лагерях предотвратило только вмешательство Американского Красного Креста, наладившего поставки и распределение продовольствия[237]. В феврале 1919 г. в лагерях появились делегации Межсоюзной комиссии по возвращению русских военнопленных, в состав которых были включены и офицеры белых армий[238]. Под прикрытием намерений улучшить ситуацию с обеспечением среди пленных началась агитация за вступление в антибольшевистские формирования. Глава Комиссии генерал-майор Малкольм распространил в лагерях призыв оказывать содействие представителям Антанты, которые, по его словам, являлись единственными истинными защитниками интересов русских солдат и офицеров[239]. Для использования бывших военнопленных офицеров царской армии на стороне интервентов в Гражданской войне в России англичане организовали отправку добровольцев в школу для английских офицеров Нью-Маркет[240]. Шлезингер упоминает о существовании так называемого балтийского лагеря, заключенные которого состояли из рекрутированных английской миссией военнопленных и были изъяты из подчинения немецким ведомствам[241].

Политическое значение репатриации военнопленных признали и другие участники международной игры: большевистское и контрреволюционное правительства. Тесно сотрудничавший с советским представительством Шлезингер отмечал, что «вопрос о военнопленных был для русской [советской — О.Н.] стороны не только гуманитарным вопросом, но и оценивался как первоочередная политическая задача для восстановления дипломатических отношений»[242]. А.В. Колчак, в свою очередь, прямо заявлял, что его интересы в деле помощи русским военнопленным «находятся в тесной связи с возможностью использования надежного элемента для борьбы с большевизмом на европейских фронтах в согласии с союзниками»[243]. Однако политика Антанты была двойственна: победители поддерживали белых, не порывая окончательно контактов с большевиками, так как не были уверены, кто выйдет победителем из Гражданской войны[244].

Удачным ходом советской стороны стало использование опыта общественных организаций помощи военнопленным, действовавших при царском и Временном правительствах, а также привлечение к работе репатриационных органов специалистов, имевших контакты за рубежом. В рамках Комиссии по исследованию опыта мировой войны при активном участии функционеров МГК Н.М. Жданова и Д. Навашина началось изучение документации дореволюционных ведомств. Это позволило получить приблизительные данные о количестве и состоянии репатриируемых и начать на их основе разработку последовательной программы действий. Кроме того, функционеры общественных организаций отправлялись за границу, чтобы использовать личные связи для реализации советской внешней политики.

Проводниками интересов антибольшевистских сил стали русские дипломатические представительства, отказавшиеся признать советскую власть. В ответ на аккредитацию со стороны контрреволюционных правительств заграничные миссии высказали идею отправки военнопленных на юг и в Сибирь, в том числе, принудительными методами[245]. В качестве первого конкретного шага предлагалось сформировать из русских пленных десантный корпус для борьбы с большевиками, который должен был высадиться в Одессе[246]. Образованное дипломатами Совещание позиционировало себя в качестве представителей победившей стороны и рассчитывало тем самым на полноправное участие в мирной конференции[247]. Вопрос о военнопленных, по мнению дипломатов, заслуживал особого внимания: Германия была обязана возместить убытки русскому государству (правда, без уточнения, какому), а также выплатить пенсии и все удержанные суммы самим военнопленным[248].

Подозрительность представителей белого движения по отношению к бывшему противнику в мировой войне базировалась на убеждении, что последний «не покинул видов на скрытый захват русских территорий под предлогом борьбы против большевиков»[249]. Пленные в этой ситуации рассматривались как опасное средство осуществления германских планов, реализацию которых могло облегчить бедственное материальное положение заключенных. Соответственно дипломатическое совещание определило своей задачей помешать осуществлению этих намерений, в том числе, путем давления на Берлин. Однако омское правительство, на территориях которого оказалось значительное количество военнопленных Центральных держав, не сумело использовать инструментарий угроз и взаимных репрессий. Высказываемые предложения надавить на немецкую сторону и использовать идущие в Сибирь эшелоны для репатриации русских пленных так и остались пожеланиями[250].

Вопрос о привлечении военнопленных в белые армии стал одной из тем сотрудничества командующих антибольшевистских формирований. В апреле 1919 г. Н.Н. Юденич обратился к А.В. Колчаку за финансовой поддержкой в запланированной масштабной операции по вербовке «надежного элемента из числа военнопленных». В течение только первого месяца предполагалось набрать 10 тыс. человек на предоставленный сибирским правительством кредит в 10 млн франков[251]. Подобные контакты были установлены позже между ставками восточной и южной армий. В июне 1919 г. С. Погуляев сообщил военному министру, что направил в Добровольческую армию отряд бывших пленных в составе 500 человек[252]. В сентябре этого же года уполномоченный Колчака и Деникина Д.Г. Щербачев попытался из Парижа наладить формирование отрядов военнопленных[253].

В стремлении завоевать симпатии пленных как потенциальных сторонников режима представители большевистского и белых правительств развернули масштабную агитацию в лагерях Германии. Основным средством пропаганды становилось представление соперника главным виновником затягивания репатриации. Германское эвакуационное ведомство признавало, что агитация в антибольшевистские формирования проводилась, прежде всего, лицами, снабженными пропусками Межсоюзной комиссии по эвакуации русских пленных[254]. Причем, представители этой организации осмеливались брать на себя чрезвычайные функции. Так, генерал Н.А. Манкевиц даже попытался отдать приказ о мобилизации военнопленных на территории Германии. Его действия были расценены союзниками как превышение должностных полномочий, и он был вынужден покинуть свой пост русского представителя в Комиссии[255]. Шлезингер свидетельствовал также, что активную деятельность в лагерях развернули политические беженцы из Советской России, обосновавшиеся в Берлине. К примеру, поддерживаемый французами Русский комитет под руководством полковника А. Брандта являлся представительством Деникина по вербовке военнопленных в антибольшевистские формирования. Промонархические призывы распространял в лагерях берлинский Союз воинского долга[256].

Согласно воспоминаниям одного из делегатов Межсоюзнической комиссии, положение вербовщиков «было довольно затруднительным». С одной стороны, английские делегаты строго запрещали всякую политическую пропаганду среди пленных. С другой — «русское начальство… твердило: набирайте солдат для армии». Усложняла работу агитаторов позиция самих пленных солдат, большинство из которых любыми путями стремились попасть на родину, опасаясь пропустить раздел помещичьей земли. Пропагандисты были уверены, что предлог записи в белую армию будет использован только для возвращения в Россию, при этом была высока вероятность перехода на сторону большевиков. Эти соображения порождали излишнюю осторожность и стремление досконального изучения каждого возможного кандидата, что не замедлило сказаться на результатах отправки. К примеру, из 10 000 человек, содержавшихся в лагере Целле, за время деятельности в нем комиссии было отправлено всего 300 добровольцев[257].

Серьезную проблему при организации масштабной агитации в пользу антибольшевистских правительств представляло отсутствие финансирования. Обращения к союзникам за кредитами обычно приводило к затягиванию решения или к отказу[258]. Отправки небольших партий солдат и офицеров в деникинскую армию через Англию были в материальном отношении настолько плохо организованы, что военному агенту приходилось экстренно занимать хотя бы небольшие денежные суммы на закупку обмундирования и продуктов[259]. Сходная ситуация обстояла и с пароходной транспортировкой в Сибирь. Первая партия из лагеря Губен жаловалась на голод в пути и пренебрежительное отношение представителей Межсоюзной комиссии и предостерегала бывших товарищей в письме «не верить никаким обещаниям и гарантиям и воздержаться от поездки»[260]. Естественно, что отсутствие обеспечения снижало количество желающих вступить в добровольческие формирования.

Помимо прямой вербовки в белые армии представители антибольшевистских правительств за границей активно использовали образ военнопленных для поддержания антикоммунистических настроений в кругах международной общественности и политических элит европейских государств. Зарубежные издания и печатные органы старой организации Красного Креста публиковали сведения о якобы имевших место массовых расстрелах эвакуируемых военнопленных на территории Советской России после передачи их большевистским властям[261]. Дипломаты использовали эти сведения в попытке оказать давление на союзников, приостановить отправку «несчастных пленных» в «Совдепию» и настаивали на внесении этого условия в текст мирного договора[262].

[196] РГВИА, ф. 2005, оп. 1, д. 56, л 54, 56. Доклад капитана ГШ Жагунь-Линника, 12.5.1917.

[197] См.: РГВИА, ф. 2005, оп. 1, д. 56, л. 8-17. Материалы о деятельности общественных организаций на театре военных действий, май-июнь 1917 г.; ф.12679. оп. 1. д. 42. л. 2. Резолюция Конференции Красного Креста, 23.6.1917.

[198] К примеру, при РОКК было образовано три дополнительных комиссии: в сферу деятельности первой входила «повсеместная агитация, создание Бюро печати для привлечения общественного мнения к делу помощи, утверждение смет, контроль, организация комитетов в нейтральных странах; вторая отвечала за вопрос обеспечения продовольствием и обмундированием; третья занималась вопросами обмена, интернирования и посещения лагерей». Реорганизация затронула также деятельность заграничных комитетов помощи. Отправка посылок в лагеря была полностью передана Копенгагенскому бюро. Работа Стокгольмского комитета концентрировалась отныне на оказании помощи бежавшим и интернированным, а также на подборе и отсылке литературы в лагеря. См.: РГВА, ф. 79, оп. 1, д. 2, л. 1. Журнал заседаний ЦК по делам о военнопленных при главном управлении РОКК. 15.09.1917.

[199] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 213, л. 44. Союз бежавших из плена об организации митинга на Калашниковой бирже, 9.06.1917; См. также: Нестерович-Берг. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931. С. 19.

[200] В мае 1919 г. она была передана в ведение НКВД, а в феврале 1920 г. переименована в Центроэвак. На местах мероприятия центра должны были реализовываться губернскими и уездными коллегиями. Подробнее о деятельности Центропленбеж см.: Щеров И.П. Миграционная политика в России, 1914–1922. — Смоленск, 2000; он же: Смоленский пленбеж: создание и деятельность. Смоленск, 2000; он же: Центропленбеж в России: история создания и деятельности в 1918–1922 гг. — Смоленск. 2000.

[201] ГАРФ, ф. А-482, оп. 1, д. 50, л. 27. Наркомат здравоохранения, 5.4.1919; ф.3341, оп. 1, д. 112, л. 93, Докладная записка РОКК; л. 161. Резолюция юротдела МГК; л. 177. Центропленбеж, август 1918 г. Кроме того, Центропленбеж указывала общественным организациям на превышение ими полномочий. См.: РГВА, ф. 34, оп. 5, д. 14, л. 27. Центропленбеж Согору. 18.6.1918.

[202] ГАРФ, ф. 3333, оп. 10, д. 8, л. 13. Бюро военнопленных при Генеральном консульстве Комиссару по делам о пленных и беженцах Северной области. 5.8.1918.

[203] Например, в октябре 1918 г. в ведение Наркомздрава были переданы клиники РОКК для душевнобольных, которые предполагалось использовать в интересах возвращающихся военнопленных. См: РГВА. ф. 34. оп. 5. д. 9. л. 143. Постановление Наркомздрава. 4.10.1918.

[204] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 322, л. 7; д. 32, л. 150. Переписка Союза воинов, бежавших из плена, и Центропленбеж, 1918 г

[205] Физелер Б. Развитие государственной помощи. С. 52. Ср.: Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. С. 79.

[206] ГАРФ. ф. Р-4094, оп. 1, д. 203, л. 117. Приказ по РОКК. 29.04.1919.

[207] Там же. д. 204, л. 115, Калинковичская комиссия попечения о пленных и беженцах. 1919 г.

[208] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 112, л. 110. Представителю Американского Красного Креста в России. 29.8.1918.

[209] Знамя Труда. 25 апр. 1918 г.

[210] Утро России. 3 апр. 1918 г.; Свобода России. 20 апр. 1918 г.

[211] РГВИА, ф. 14928. оп. 1, д. 173, л. 1. Юротдел Московского совета рабочих и красноармейских депутатов. 18.10.1918.

[212] Там же. д. 20. л. 5. Резолюция съезда по вопросам правовой защиты интересов военнопленных и их семейств, 1917 г.

[213] См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 296. л. 14. 20. Обращения граждан в Наркомвоендел; д. 336, л. 36. Бюро каргопольской учительской организации; оп. 9. д. 33, л. 30. Постановление Голодаевского волостного совета Астраханской губернии; л.33. Резолюция Новоберезовским общественным собранием от 5.6.1918; л. 38. Обращение гражданки Фло к Л. Троцкому; л. 39. Открытое письмо граждан Вышневолоцкого уезда Тверской губернии Народному комиссару по военным делам; л.42, 43. Протокол общего собрания солдат и солдаток Ставотинской волости.

[214] См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 126, л. 1–5. Временное центральное правление союза бывших русских военнопленных и интернированных в Германии, 1920 г. В источниках, однако, отсутствует упоминание о деятельности этой организации на территории Советской России.

[215] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 38, л. 152. Союз воинов, бежавших из плена в Центропленбеж, ноябрь 1918 г.

[216] Там же. оп. 9, д. 7, л. 36. В Центропленбеж от ЦК Союзов бежавших из плена. 23.5.1918.

[217] ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 296, л. 28. Резолюция Всероссийского съезда коллегий о пленных и беженцах «О помощи русским пленным за границей», 1918 г. Через год состоялся Первый съезд пленных Москвы. См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 19, д.1, л. 245. О деятельности бюро пленных при ВЦИК. Ноябрь 1919 г.

[218] Декреты Советской власти. Т. 2. — М., 1959. С. 525–526.

[219] Там же. Т. 12. — М., 1986. С. 121.

[220] ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 13, л. 3–4. Докладная записка по вопросу о русских военнопленных в Германии. Весна 1918 г.

[221] Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen» — Russische Kriegsgefangene in Deutschland nach 1918 // Schloegel K. (Hg.) Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europaeischen Buergerkrieg. Berlin, 1995. S. 98.

[222] Hinz U. Gefangen im Grossen Krieg. S. 361.

[223] См.: Документы внешней политики СССР. — М., 1957. Т. 1. С. 639.

[224] Документы внешней политики… С. 679–680.

[225] См.: Документы внешней политики. С. 174–175.

[226] Oltmer J. Deutsche Repatriierungspolitik 1918–1922 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 272. Распространившаяся в немецкой общественной дискуссии характеристика Ноябрьской революции как «большевистской» означала проекцию ужасов Гражданской войны в России на события у себя дома. См.: Jahn Р. „Zarendreck, Barbarendreck”. Die russische Besetzung Ostpreussens 1914 in der deutschen Oeffentlichkeit // Eimermacher K. (Hg.) Verfuehrungen der Gewalt: Russen und Deutsche im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Muenchen, 2005. S. 226; Waschik K. Metamorphosen des Boesen. Semiotische Grundlagen deutsch-russischer Feindbilder in der Plakatpropaganda der 1930er bis 1950er Jahre // Eimermacher K. Verfuehrungen. S. 301. Данная метафора способствовала распространению в Германии антикоммунистической истерии, жертвой которой стали военнопленные.

[227] BayHStA, М Kr., Nr. 1697, An alle Kriegsgefangenen in Bayern. November 1918; см. также: Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen». S. 94.

[228] BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1395, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.3.1919; а также: Leidinger/Moritz. Gefangenschaft, Revolution. S. 628.

[229] BayHStA, M Kr., Nr.1701, Kommandantur Plassenburg, 15.5.1919.

[230] Barch-МА, PH 69/205, Auszug aus Armee-Tagesbefehl, 23.3.1919.

[231] HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 21, Telegramm Wako, 25.11.1918.

[232] Hinz U. Gefangen. S. 226.

[233] Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie und Arbeitskraeftepolitik im Ersten Weltkrieg. S. 436; Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново, 2006. С. 90.

[234] Schlesinger М. Erinnerungen eines Aussenseiters im diplomatischen Dienst. Koeln, 1977. S. 47.

[235] Schlesinger M. Erinnerungen. S. 62; а также: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990. P. 170–181.

[236] Barch R904/432, Telegramm des PKMIN an Kommandanturen Parchim und Guestrow, 20.1.1919; PKMIN, 24.1.1919, Abschub der russischen Kriegsgefangenen.

[237] Подробнее к деятельности американских организаций помощи среди

[238] ГАРФ, ф. Р-1845, оп. 1, д. 57, л. 106. Верховному Правителю. Главноуполномо-ченного РОКК А.Д. Чаманского, февраль 1919 г.

[239] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 14. Обращение председателя Межсоюзной комиссии в Берлине ко всем русским военнопленным, май 1919 г.

[240] Численность русских офицеров из германских лагерей военнопленных в указанной школе достигла 2 тыс. человек. См.: Бабарыков И. Киев-Севастополь виа Германия-Англия / Волков С.В. (ред.). 1918 год на Украине. — М., 2001. С. 186.

[241] Schlesinger М. Erinnerungen. S. 140.

[242] Schlesinger М. Erinnerungen. S. 34.

[243] ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 200, л. 31. Переписка с российскими консулами за границей об отмене эвакуации военнопленных. 23.11.1919.

[244] Kötzer N. Die weisse Bewegung in Russland. Koeln, 1999. S. 341.

[245] Кононова M. Русские дипломатические представительства в эмиграции (1917–1925 гг.). — М., 2004. С. 100; Шмелев А.В. Внешняя политика правительства адмирала Колчака 1918–1919. Дисс. на соискание степени к.и.н. — М., 1995. С. 183, 187.

[246] Однако этим планам не суждено было осуществиться, так как французы предложили генералу более быстрое решение — использование против большевиков собственных колониальных, а также греческих корпусов. См.: Кефели Я. С генералом А.В. Шварцем в Одессе / Волков С.В. (ред.), 1918 год на Украине. С. 348–367.

[247] ГАРФ.ф. Р-1845,оп. 1, д. 35. л. 10.Журнал Временного управления по делам РОКК в Киеве. 30.11.1918.; ф. Р-5760, оп. 1, д. 62. л. 5. Представителю Русской миссии Ону от военного агента в Швейцарии. 26.5.1918.

[248] Правительственный вестник. 3 июля 1919.

[249] ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 198, л. 35. Секретная телеграмма от посла в Париже. 3.5.1919.

[250] Там же, лл. 19, 31,34. Телеграммы российских послов за границей о положении русских военнопленных, апрель-май 1919 г.; ф. Р-1845, оп. 1, д. 57, л. 16. Письмо Чаманского в МИД Омского правительства. 27.2.1919.

[251] Там же, ф. Р-200, оп. 1, д. 579-а, л. 1. Секретная телеграмма. 2.4.1919.

[252] Там же, д. 198, л. 47. Погуляев военному министру омского правительства. 30.6.1919.

[253] Шмелев А.В. Внешняя политика. С. 187.

[254] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 83. Военное министерство Германии всем командующим. 21.10.1919.

[255] Голос России. 27 августа 1919 г.

[256] Русским людям, живущим в германских лагерях. Берлин, 1919. За предоставление доступа к этому источнику я благодарю Светлану Андрееву, сотрудницу русско-германского музея Карлсхорст (Берлин).

[257] См.: Бабарыков И. Киев-Севастополь С. 174, 185. Данная тенденция наблюдалась также в других лагерях. См.: ГАРФ, ф. Р-199, оп. 1, д. 86, Обращение Русско-швейцарского комитета от 12 ноября 1919 г. к русским гражданам о возможности возвращения в Россию для вступления в Добровольческую армию и письма отдельных лиц по этому вопросу; ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 130. Фельдшера лагеря Кассель в Русскую военную миссию доктору Аксенову, август 1919 г.

[258] ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 116, л. 79. Телеграмма российского посла в Париже о военном кредите, 14.5.1919.

[259] Там же. л. 211. Телеграмма российского посла в Париже о прибытии партии военнопленных в Англию. 23.10.1919.

[260] Там же. ф. Р-7494, оп. 1. д. 2. л. 1–4, лагерь Губен. 6.10.1920.

[261] См., например: Barch, R 43/2494 k, Der neutrale Delegierte der russischen Abteilung Berner Kriegsgefangenenhilfe, 13.1.1919; ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 23, л. 97. Консульский отдел при представительстве РСФСР в Германии, декабрь 1921 г.; Руль. 7 марта 1922.

[262] См., например: ГАРФ. ф. Р-6171, оп. 1, д. 4, л. 25. Бернское Бюро послу в Париже, 9.4.1919.; Положение русских военнопленных и деятельность Комитета РКК в Швейцарии. С. 15; Голос России. 16 июля 1919.