«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немецкая сторона находилась между двух огней. С одной стороны, представительства контрреволюционных правительств, поддерживаемые союзниками, требовали интенсификации вербовки в лагерях. Под давлением МИД Германии был вынужден признать комитет полковника А. Брандта как представительство русских интересов и дать ему право выписывать удостоверения на посещение лагерей. С другой стороны, из Москвы регулярно раздавались угрозы призвать в Красную армию оставшихся в России немецких военнопленных[263]. Поэтому немецкое военное ведомство, уверенное в скором падении большевистского режима, продолжало убеждать советское правительство, что оказывает всяческое противодействие пропаганде белогвардейцев в лагерях[264].

К пересмотру планов всех сторон привело участие пленных в революционных событиях на юге Германии весной 1919 г. Баварские социалисты, стремившиеся преодолеть правые тенденции в развитии нового государства, рассматривали русских солдат в качестве потенциальных защитников революционных идей. В апреле от имени Советской республики в Мюнхене в лагерь Пухгейм было направлено предписание освободить русских для их вступления в революционную Красную армию. Несмотря на сопротивление комендатуры, прибывшие из города вооруженные представители Советов обеспечили новой формой и оружием около 300 пленных и привлекли их к патрулированию мюнхенских улиц. Согласно источникам, почти все они погибли в стычках с Фрайкором или стали жертвами белого террора[265].

Данный эпизод позволил правым силам в Германии представить всю массу заключенных лагерей как убежденных большевиков, являвшихся опасным инструментом в руках Москвы и спартакистов. Не имея возможности организовать немедленную отправку, Берлин требовал от местных органов усиления дисциплинарных мероприятий[266]. Примечательно, что даже представители белых армий, организовывавшие при поддержке Антанты вербовку в антисоветские вооруженные формирования, воспринимались немецкой стороной в качестве большевистских агитаторов и всячески выпроваживались из лагерей[267]. Для пресечения распространения коммунистической пропаганды комендатуры отделяли мнимых и действительных активистов от остальной массы и препровождали их в другой лагерь или в места заключения[268].

Образ русских военнопленных как потенциальной большевистской угрозы внутри Германии был использован Веймарским правительством в стремлении улучшить взаимоотношения со странами-победительницами. Пытаясь смягчить эффект военного поражения и вновь найти свое место в европейском концерте, военные и дипломатические ведомства представляли Германию в качестве последнего бастиона перед рвущимися в Европу коммунистическими ордами. В адрес представительств Антанты регулярно поступали уверения немецкой стороны, что «…для Германии в первую очередь стоял вопрос победы над большевизмом в собственной стране. В глазах немецкого правительства большевизм — враг любой цивилизации. Для Германии возможность быть форпостом в борьбе с ним снижается из-за тяжелых условий перемирия и продолжающейся блокады». И только в случае смягчения навязанных условий она способна остановить «красную волну с востока, вредному воздействию которой не смогут противостоять страны Антанты»[269].

Вершиной возможного сотрудничества победителей и побежденных в сопротивлении большевизму виделись военные действия в Прибалтике. Значительное число русских военнопленных офицеров — выходцев из прибалтийских провинций — были завербованы в формирования П.Р. Авалова-Бермондта, которые под именем «Западнорусской армии» воевали вместе с Фрайкором против Красной армии[270]. Как отмечают X. Ляйдингер и В. Моритц, неожиданный успех данной операции продемонстрировал Антанте, какую опасность кроет в себе вербовка военнопленных и как легко «направленная против красной Москвы» военная инициатива может противоречить ее интересам. С запретом союзников на дальнейшее пребывание немецких частей в Прибалтике попытка немецкой стороны найти свое место в стане победителей потерпела окончательное поражение[271]. 2 августа 1919 г., после длительных совещаний и подсчетов, страны Антанты передали русских военнопленных на попечение германскому правительству[272].

Э. Виллис, напротив, считает, что в основе отказа победителей от использования потенциала русских военнопленных лежали исключительно экономические расчеты. Нежелание брать на себя финансовые расходы, которые «никогда не окупятся», оказалось сильнее, чем страх перед вступлением вернувшихся военнопленных в армию большевиков. Именно это безразличие союзников автор считает грубейшей военной и политической ошибкой: по его мнению, привлечение накормленных, одетых и обученных солдат и офицеров в антибольшевистские формирования смогло бы изменить течение европейской истории[273].

Планы Антанты по передаче военнопленных в ведение Германии вызвали серьезное беспокойство сибирского правительства. МИД настаивал на создании в Берлине собственной комиссии для контроля за проведением эвакуации. Планировалось использовать момент для того, чтобы заставить немцев удалить из Германии советскую делегацию и добиться признания представительства Колчака. По замыслам последнего, Веймарское правительство должно было бы за свой счет предоставить нужный тоннаж и репатриировать военнопленных в соответствующие области Сибири, севера и юга[274]. Недостаточная активность в реализации этих намерений объясняется усвоенным контрреволюционными правительствами представлением о просоветской ориентации пленных. В связи с этим высказывались опасения, что они «заразят большевизмом Сибирь, не говоря уже о том, что последняя совершенно не подготовлена к принятию нескольких сотен тысяч озлобленных людей»[275]. Только с осени 1919 г., когда вопрос был уже фактически разрешен в пользу Советской России, в Берлине начала действовать Русская делегация по делам военнопленных и беженцев во главе с С.Д. Боткиным, которая так и не была признана германским правительством[276].

Отказ союзников от опеки над русскими военнопленными большевики восприняли как свою окончательную победу. М.М. Литвинов на страницах эмигрантской печати сразу же заявил о провале агитации в добровольческие армии и требовал ввести в Межсоюзную комиссию советского представителя. Одновременно он попытался оказать давление на английскую сторону, упорно не желавшую вести переговоры с большевиками[277]. 28 февраля 1920 г. между советским и английским правительствами было заключено соглашение о возвращении в Советскую Россию бывших военнопленных, находившихся в нейтральных странах. Представители антибольшевистских правительств не сочли возможным противодействовать данному соглашению и ограничились лишь декларацией о недопущении насильственной эвакуации в Советскую Россию[278]. В апреле 1920 г. на заключение подобного договора с большевистским правительством пошла и Франция[279].

19 апреля 1920 г. между Германией и Советской Россией было подписано Соглашение об отправке на родину военнопленных и интернированных лиц обеих сторон. Реализацию договора задержала советско-польская война, поэтому к началу октября 1920 г. в германских лагерях все еще оставалось 120650 военнопленных солдат и 945 офицеров[280]. 7 июля этого же года было подписано Дополнительное соглашение, согласно которому в Москве и Берлине учреждались миссии по делам военнопленных. Данные организации получили возможность контакта с пленными, апелляции к учреждениям в случае нарушений, а также могли издавать собственный бюллетень[281]. Реальным последствием подписания документов стал запрет германских военных органов на осуществление антибольшевистской агитации в лагерях военнопленных. Вербовка в белые формирования среди военнопленных старой и Красной армии с этого момента продолжала осуществляться только на территории Польши[282].

Несмотря на это, напряженные отношения Советской России с новыми государствами на ее западных границах не позволили немецкой стороне возобновить регулярную отправку; перспективы же эвакуации морем были перечеркнуты топливным кризисом в обеих странах[283]. Организация транспортировки через Прибалтику стала возможной только после заключения Советской Россией мирных договоров с Эстонией, Литвой и Латвией зимой 1920/1921 гг.

Передача организованному в Берлине Советскому Бюро полномочий по репатриации привела к всплеску большевистской агитации в лагерях. Представительство, которое длительное время оставалось единственной советской миссией на территории Германии, превратилось в настоящий штаб германской революции. С первых дней существования организации его глава Виктор Копп повел переговоры об освобождении находившегося в заключении К. Радека и пытался наладить советско-германский товарообмен под прикрытием Швеции. На первое место в своей миссии он ставил не столько репатриацию, сколько прорыв экономической блокады Советской России[284].

В мае 1920 г. под предлогом необходимости обсуждения деталей отправки в Бюро были вызваны представители лагерных комитетов. За кулисами Совещания, в котором участвовали делегаты от 43 лагерей и рабочих команд, им было предписано присоединиться к деятельности «Русской секции при КПГ». В обязанности ее членов входило установление контактов между лагерями, распространение литературы, организация пропаганды[285]. Некоторым лагерным комитетам, действительно, удалось наладить тесные связи с немецкими коммунистами. При активном участии последних отправка очередных партий военнопленных на родину превращалась в большевистские демонстрации[286].

В разгар советско-польской войны в июне 1920 г. в первом номере «Известий Русского бюро военнопленных» было опубликовано «Воззвание ко всем офицерам, где бы они не находились», подписанное Особым совещанием перешедших на сторону большевиков генералов царской армии[287]. Тот факт, что первый номер издания оказался единственным, позволяет предположить, что публикация обращения, которое оказало глубокое воздействие на офицеров в России, была основной целью выпуска газеты. В качестве ответа на этот ход антибольшевистская сторона сформировала при берлинской национально-консервативной газете «Призыв» попечительское бюро для русских офицеров. Организация убеждала последних вступить в ряды армии П.Н. Врангеля и «разбить врагов России»[288]. Газеты антибольшевистской эмиграции призывали союзников и немецкую сторону изолировать в лагерях интернированных красноармейцев, чтобы не допустить распространения их влияния на пленных солдат и офицеров бывшей царской армии[289]. Однако ни эти призывы, ни инициированные Немецкой национальной партией парламентские слушания по поводу «коммунистического террора» среди военнопленных[290] не привели к прекращению большевистской агитации в лагерях, так как последняя определялась немецкой стороной как внутреннее дело Советской России.

В напряженной ситуации в Центральной и Восточной Европе после окончания войны и советско-польского конфликта важнейшей посреднической инстанцией в вопросах содержания и отправки военнопленных стал Комитет помощи Ф. Нансена, организовавший в январе 1921 г. совместную встречу заинтересованных сторон. Благотворительный фонд брал на себя снабжение столь дефицитным в Германии и России топливом, а также переговоры с агрессивно настроенными Польшей и прибалтийскими государствами[291].

Под знаменем МККК и Комиссариата Лиги наций из Центральной Европы в Россию за два последующих года было эвакуировано около 252 тыс. бывших пленных[292].

Резюме

Первая мировая война ознаменовала собой рубеж начального этапа развития современного гуманитарного права. К концу первого десятилетия XX в. при содействии стран — будущих участниц конфликта — был сформулирован набор положений по регулированию содержания военнопленных и деятельности нейтральных благотворительных организаций. Однако совершенно новый тип военного противостояния сделал невозможной реализацию многих норм, основанных на традициях предыдущей эпохи. И если на Западном фронте в ходе войны были подписаны дополнительные соглашения, смягчавшие условия содержания попавших в плен солдат и офицеров, то на Восточном фронте подобная практика реализовывалась с трудом. Сменявшие друг друга правительства в России по разным причинам не сумели расширить поле действия международного права и облегчить участь собственных подданных в лагерях Центральных держав. Более того, положение русских военнопленных было отягощено репрессивными мероприятиями, которые в годы войны превратились в часто используемое средство давления на противника.

До Февральской революции помощь пленным развертывалась в условиях правового вакуума и негласных запретов, отсутствия планомерной организации и координации действий и была обречена на провал. Стереотипные установки дореволюционных органов и инструментализация образа врага повлекли за собой катастрофические последствия. Стигма предательства, а также карательные мероприятия, предписанные по отношению к попавшим в плен и их семьям, отрицательно сказывались не только на физическом, но и на психологическом состоянии заключенных в лагерях. Неспособность и нежелание политических и военных ведомств обеспечить материальную и политическую поддержку пленным привели к активизации деятельности организованной общественности, которая попыталась реализовать собственное видение вопроса мобилизации ресурсов на военные цели. Однако разрозненные усилия благотворительных комитетов не смогли в корне изменить ситуацию.

Попытка Временного правительства пересмотреть установки своих политических предшественников натолкнулась на недостаток средств и дипломатического влияния. В условиях массового братания солдат «демократической России» с противником новая власть отошла от объявленного ею принципа прощения «жертв прежнего режима» и вернулась к подозрительности и репрессиям в адрес пленных. Несмотря на поддержку организованной общественности, Временному правительству не удалось провести унификацию институтов помощи и придать ей масштабный государственный характер.

В условиях революционных потрясений в Центральной и Восточной Европе репатриация военнопленных «старой армии» приобрела не столько гуманитарное, сколько политическое значение. Солдаты и офицеры, находившиеся в немецких лагерях, рассматривались сторонами как резервуар для революционных и контрреволюционных формирований, средство давления на противника и повышения международного престижа. Антибольшевистская истерия в Германии обусловила стремление немецкой стороны как можно скорее избавиться от взрывоопасного контингента. Финансовые соображения и восприятие пленных как убежденных коммунистов привели к отказу Антанты от попыток привлечения их в состав интервенционных формирований. Приверженность антигерманским настроениям и желание действовать исключительно с ведома союзников не позволили белым правительствам осуществить массовую вербовку военнопленных в свои армии. И хотя невозможно говорить о безоговорочном успехе большевистской пропаганды в лагерях, советской стороне удалось с максимальным эффектом использовать вопрос репатриации для реализации своих внешнеполитических задач.

Что же касается положения внутри страны, то вопреки мощной атаке большевиков на благотворительные комитеты в первые годы существования нового режима общественным организациям удавалось сохранить остатки самостоятельности и даже оказывать давление на власть в рамках критики неудач репатриации. Особое место в ряду благотворительных комитетов занимали союзы самих пленных, которые путем поддержания социальных сетей пытались сохранить идентичность своего сообщества. И только в начале 1920-х гг. советской власти полностью удалось поставить под свой контроль общественную активность и саму дискуссию по вопросам плена. Несомненно, правовое поле, позиция государственных институтов и публичная дискуссия о войне стали определяющими факторами при формировании пространства опыта плена и его восприятии солдатами и офицерами русской армии.

глава II

Пространство лагерного опыта

II.1. Морфология лагеря[293], материальное обеспечение и медицинское обслуживание

На сегодняшний день исследователи едины во мнении, что к началу Первой мировой войны Германия не была готова к размещению такого количества пленных солдат и офицеров противника и их обеспечению в условиях затянувшегося противостояния[294]. Учитывая опыт Франко-прусской войны 1870–1871 гг., немецкие военные рассчитывали принять 150 тыс. военнопленных и отправить их по домам после победоносного окончания военных действий к Рождеству 1914 г. Однако уже в конце августа 1914 г. в ходе битвы при Танненберге в немецком плену оказалось 92 тыс. русских солдат и офицеров, а к весне 1915 г. их число достигло полумиллиона[295]. Столь мощный приток безоружных врагов поставил организацию их содержания на грань катастрофы.

В первые полгода войны — период, обозначенный исследователями как «фаза импровизации», пленные скученно размещались в палатках, землянках и просто под открытым небом без должного питания, обмундирования и медицинского обеспечения, что повлекло за собой массовые эпидемии холеры и тифа и высокую смертность. Со строительства основных лагерей весной 1915 г. началась краткая «фаза организации», во время которой был установлен минимальный стандарт содержания военнопленных и сложились условия для расцвета лагерной культуры. Третья «фаза вторичной дифференциации», связанная с возникновением системы принудительного труда, началась, по мнению историков, с середины 1915 г. и продлилась вплоть до 1922 г. На этом этапе около 120 лагерей были дополнены несколькими десятками тысяч рабочих команд[296].

У. Хинц приходит к выводу, что содержание военнопленных эволюционировало вместе с системой лагерей, которая выросла практически на пустом месте[297] и превратилась в достаточно громоздкую структуру. В прифронтовой зоне и на оккупированных территориях военнопленные оставались в ведении Верховного командования, фактически не связанного определениями международного права и контролем нейтральных организаций. В тылу империи лагеря и рабочие команды подчинялись командованию военного округа одного из армейских корпусов, при котором создавались специальные отделы и инспекции. В свою очередь, армейские корпуса контролировались соответствующим военным министерством. Унификацию условий содержания усложняла федеральная организация военных ведомств в Германской империи. Несмотря на координирующую роль Департамента размещения ПВМ, Баварское, Вюртембергское и Саксонское военные министерства имели возможность игнорировать рекомендации Берлина и реализовать на местах собственную политику. На протяжении войны чиновники ПВМ путем регулярных совещаний и обобщающих распоряжений пытались преодолеть пропасть, возникшую между центром и ведомствами на местах. Однако далеко не всегда их усилия увенчивались успехом.

По своему типу места содержания пленных разделялись на несколько категорий: проходные, основные (офицерские и солдатские), агитационные, штрафные лагеря, а также (с 1915 г.) сельские, промышленные и прифронтовые рабочие команды. Первый вид лагерей был в большей степени распространен на Восточном фронте, где в виду высокой заболеваемости требовалась карантинизация вновь прибывших[298]. В течение месяца пленные проходили процедуры дезинфекции и прививок, после чего они распределялись по основным лагерям и оттуда по рабочим командам. Иногда функцию карантина выполняла отделенная колючей проволокой от остальной территории лагерная зона с дезинфекционной камерой и прачечной. В агитационные лагеря на привилегированное содержание переводились представители национальных меньшинств Российской империи, в отношении которых немецкие военные органы планировали реализовать мероприятия сепаратистской пропаганды. Население штрафных лагерей составляли солдаты и офицеры, несколько раз предпринимавшие попытки побега, подозреваемые в шпионаже, саботаже и подстрекательстве товарищей к неповиновению лагерной администрации. Временно сюда на солдатский паек переводились офицеры, выбранные в качестве объекта межгосударственных репрессий[299]. Для солдат, отказывавшихся работать или обвиненных в нападении на охрану, были организованы неофициальные штрафные команды на горнодобывающих предприятиях. Здесь они находились под усиленной охраной, переводились на более жесткий режим содержания и привлекались к изнурительному физическому труду[300].

Главной единицей немецкой системы плена и своеобразным институтом социализации для вновь прибывших заключенных стал основной лагерь. Для обеспечения контроля над многотысячной массой использовался принцип разделения лагерного пространства на более мелкие зоны двойной колючей проволокой высотой в 2–2,5 метра. Крупные лагеря разбивались на кварталы широкими, хорошо освещенными улицами. Жизненно важные объекты — продуктовые склады, оружейная, прачечная, электростанция и бараки охраны — выносились за пределы лагеря. На наблюдательных постах размещались «пулеметы с достаточным запасом патронов и постоянным обслуживанием»[301]. В экстренной ситуации ворота закрывались, и заключенные полностью изолировались от внешнего мира. В основном лагере солдатам присваивался номер, выдавалось обмундирование с отличительными знаками, вновь прибывшие знакомились с распространявшимися на них немецкими дисциплинарными и уголовными нормами. Через основной лагерь осуществлялся обмен корреспонденцией с родственниками и благотворительными комитетами, сюда отправлялись на лечение больные из рабочих команд. Здесь новички изучали стратегии выживания, накопленные старожилами.

Иную конструкцию представляли собой офицерские лагеря. Старшие чины размещались преимущественно в немецких крепостях или пустующих казармах, переоборудованных с началом войны в жилые помещения для военнопленных. Согласно предписанию ПВМ об «Основах содержания военнопленных офицеров и солдат в Германии» от 15 февраля 1915 г., «офицерам предоставлялось маленькое, но подходящее для этого помещение, генералы размещались в отдельных комнатах»[302]. В соответствии с Гаагской конвенцией и по результатам переговоров с русским правительством для пленных офицеров было установлено денежное содержание в зависимости от ранга. Младшие офицеры получали 600 руб., старшие — 900, генералы — 1500 руб. в год по обменному курсу 1 марка — 44 коп.[303] Из предоставляемой суммы военнопленные офицеры покрывали расходы на питание, включавшее в себя пиво и легкое вино, оставшиеся деньги выдавались им на руки для покупки в лагерных лавочках дополнительных продуктов и необходимых предметов потребления. Пленным разрешалось получать из дома посылки, в том числе запрещенные к продаже в лагере шоколад и табак. После установления английской морской блокады ситуация с питанием в Центральных державах стремительно ухудшалась, что отрицательно сказывалось не только на военнопленных, но и на местном населении. В связи с этим офицерам противника было разрешено заказывать продуктовые пакеты за границей. Согласно отчетам комендатур, несмотря на царящую в Германии дороговизну и дефицит, через кантины из офицерских лагерей рассылались заказы на швейцарские часы, немецкие оптические приборы, мейсенский фарфор, украшения и музыкальные инструменты[304]. Этот факт подтверждает в своих мемуарах А.А. Успенский: «Вообще многие офицеры немало оставили своих денег в Германии, выписывая разные предметы: копии знаменитых картин, предметы роскоши для будущих подарков при возвращении домой»[305].

Для организации повседневной жизни группе в 5-10 офицеров было позволено иметь одного ординарца той же национальности. Отчеты крепости Кёнингштейн позволяют предположить, что генералам полагался собственный денщик, при условии, что он не служил этому же лицу до попадания в плен[306]. Немецкие органы старались вводить в быт высших чинов определенные улучшения. Например, в сентябре 1916 г. ПВМ предписало обеспечить всех лампами для чтения и письма[307]. В отличие от пленных солдат, которые уже с весны 1915 г. начали массово привлекаться к принудительным работам в структурах немецкой военной экономики, офицеры были освобождены от физического труда. Им была предоставлена возможность организовать свой досуг в виде театральных представлений и лекций на различные темы. Для поддержания физической формы офицеры за свой счет оборудовали теннисные корты, футбольные и гимнастические площадки.

[263] Schlesinger М. Erinnerungen. S. 105.

[264] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 63. Центральному Германскому совету в Москве. 17.11.1919.

[265] BayHStA, М Kr., Nr. 1701. Stellv. GKdo des I. A.K., 31.5.1919; Kommandantur Puchheim, 14.5.1919; В протоколах Советского бюро сообщалось о 150 расстрелянных военнопленных за участие в революционных событиях в Баварии. См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 42. л. 42. Материалы о результатах совещания в демобилизационном управлении и Военном министерстве о возвращении военнопленных на родину. июнь 1920 г.

[266] BayHStA, М Kr., Nr. 1701, PKMIN, 24.6.1919; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7073, PKMIN, 18.3.1918; Barch R904/580, Chef des Generalstabes des Feldheeres, 26.2.1919. Весной 1920 г. в лагерях было объявлено чрезвычайное положение, так как правительство опасалось вовлечения военнопленных во всеобщее восстание спартакистов. См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1704, MdI, 7.4.1920.

[267] Erlangen Stadtarchiv. Fach 94. Akt 280. Vermerk 8278. 1919.

[268] BayHStA, M Kr., Nr. 1700, Kommandantur Puchheim, 21.3.1919; Nr. 1702, Kommandantur Erlangen, 8.8.1919.

[269] Barch R 904/263, Deutsche Waffenstillstandkommission, Spa, 25.1.1919, Rueck-fuehrung der russischen Kriegsgefangenen aus Deutschland.

[270] Шлезингер в своих воспоминаниях свидетельствует, что на офицеров, не желавших отправляться на фронт, оказывалось интенсивное давление. См.: Schlesinger М. Erinnerungen. S. 107. Й.Цельт считает, что военнопленные составляли большую часть из 8000-го состава Западнорусской армии. См.: Zelt J. Die deutsch-sowjetische Beziehungen in den Jahren 1917–1921 und das Problem der Kriegsgefangenen und Internierten // Zeitschrift für Geschichte. 1967. H. 3. S. 1022. О военных действиях Западнорусской армии и фрайкора генерала фон Гольца см.: Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten.

[271] См.: LeidingerH. Moritz V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. S. 631.

[272] ГАРФ, ф. P-200, оп. 1, д. 198, л. 75. Межсоюзная комиссия. 16.8.1919.

[273] Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners. P. 59–60.

[274] ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1. д. 198, л. 81. Межсоюзная комиссия. 18.9.1919.; д. 200, л. 38. Переписка с российскими консулами за границей об отмене эвакуации военнопленных, февраль 1919 г.; д. 626, л. 1. Особая комиссия по делам пленных при МИД омского правительства. 1 апреля 1919.

[275] ГАРФ. ф. Р-200, оп. 1, д.633, л. 25. Положение русских военнопленных в Германии. 28.8.1919.

[276] Кононова М. Русские дипломатические представительства. С. 102.

[277] Голос России. 22 дек. 1919; Подробнее к переговорам см.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново. 2006. С. 97.

[278] ГАРФ, ф. 5760, оп. 1, д. 36, л. 2–9. Переписка Российской миссии в Швейцарии с Сазоновым, февраль 1920 г.

[279] Esch М. Von Verbuendeten zu Kriegsgefangenen: Das russische Kontingent in Frankreich und der Kriegsaustritt der Sowjetunion // Krumeich G. (Hg.) Versailles 1919. Ziele-Wirkung-Wahrnehmung. Essen, 2001. S. 223.

[280] Schlesinger M. Erinnerungen. S. 145, 147.

[281] См.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново. 2006. С. 160.

[282] К примеру, в октябре 1920 г. 50 тыс. пленных было включено в состав корпуса Б. Савинкова. См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 131, л. 100. Советское представительство в Берлине А. Эйдуку, 15.10.1920.

[283] РГВА, ф. 34, оп. 5, д. 9, л. 224. Санитарное управление Красной армии об эвакуации военнопленных из Германии. 29.7.1919.; ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 94. М.Шлезингер в Наркомат иностранных дел. 7.9.1919.

[284] Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа. С. 74.

[285] HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 4. Russische Sektion der KPD; а также: Zelt J. Kriegsgefangenen in Deutschland. Neue Forschungsergebnisse zur Geschichte der Russischen Sektion bei der KPD (1919–1920) // ZfG. 1967. H. 3. S. 621–638.

[286] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000, Abtransport der russischen Kriegsgefangenen. 14.9.1920.

[287] Известия русского бюро военнопленных. 1920. июнь № 1.

[288] Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen». S. 106.

[289] Руль. 28 января 1920 г.

[290] BayHStA, (Stellv.) Bayer.Militaerbevollmaechtigerin Berlin. Nr. 36, Reichstag, 22.11.1920.

[291] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 131, л. 86. Конференция представителей органов, ведающих эвакуацией военнопленных в России и Германии, Комитета помощи Нансена. МККК и представителей Красного Креста России. Германии и Австрии. 20.1.1921.

[292] Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners. P. 62.

[293] Понятие «морфология лагеря» охватывает целую палитру его функций и проявлений как социального, архитектурного и ментального комплекса. Взгляд на лагерь в исследовательской перспективе единства времени, места и действия позволит выявить характерные для того периода властные практики организации пространства принуждения, а также восприятие и освоение этих конструктов историческими актерами. Подробнее о данном аналитическом ракурсе см.: Armanski G. Maschinen des Terrors. Das Lager in der Moderne. Muenster, 1993; Herbert U. u.a. (Hg.) Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Goettingen, 1993; Armanski G. Die Gewaltmaschine. Das Lager als Signum und Stigma des Jahrhunderts // Signor N. (Hg.) Ordnungen der Gewalt. Beitraege zu einer politischen Soziologie der Gewalt und des Krieges. Oppladen, 1999. S. 141–145; Schloegel K. Im Raume lesen wir die Zeit. Ueber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Muenchen, 2003.

[294] См.: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 358; Hinz U. Gefangen. S. 71.

[295] См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 74; Oltmer J. Unentbehrliche Arbeitskraefte. S. 74.

[296] См.: Hinz U. Gefangen. S. 21.

[297] Ebenda.

[298] HStA Stuttgart М 77/1, Bue 922, PKMIN, 9.6.1915.

[299] См.: Нагорная О.С. Санкционированное принуждение и произвольное насилие по отношению к российским военнопленным в немецких лагерях (1914–1922)/Проблема насилия в истории России. Челябинск, 2007. С. 17–33.

[300] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908, PKMIN, 29.7.1915; 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142, Inspektion…der XII. und XIX A.K., Ueberfuehrung von Kriegsgefangenenoffizieren in andere Lager.

[301] К описанию лагерей см: Weltkrieg 1914/16. Bilder vom Kriegsgefangenenlager Gaenswiese in Ulm an der Donau, Ulm 1916; Otte K. Lager Soltau. S. 29; Военнопленные врачи. С. 14; и др.

[302] Hinz U. Gefangen. S. 94–95.

[303] См.: BayHStA, Stellv.lntendantur des Ш.А.К… Nr. 456, PKMIN, 20.9.1916.

[304] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Kommandantur Doebeln, 20.10.1917: а также: Speed R..B. Prisoners, Diplomats and the Great War. P.71.

[305] В плену. Ч. 1,2. Каунас, 1933. Опубликовано на сайте «Русская армия в Первой мировой войне». (http://www.grwar.ru/library/Uspensky-capt-1/)

[306] См.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142. PKMIN, 17.2.1916. Ueberfuehrung von russischen Offizierburschen nach dem Lager Quedlinburg; РГBA. ф. 6169, оп. 1, д. 172, л. 1.

[307] См.: BayHStA, Stellv.lntendantur des IH.A.K., Nr. 456. PKMIN, 4.2.1916.