«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Руководители комитетов самоуправления являлись связующим звеном между формальной и неформальной лагерной элитой. Возникшие по инициативе немецкой стороны комитеты первоначально возглавлялись врачами и священниками, которые налаживали работу касс материальной взаимопомощи, питательных комиссий, контакты с русскими и зарубежными благотворительными организациями. Они же устраивали досуговые мероприятия: обучение неграмотных, лекции, литературные чтения[656]. Представляя интересы пленных перед комендатурой и облегчая материальное положение пленных, руководители комитетов в большинстве случаев пользовались безоговорочным авторитетом среди лагерного населения.

В офицерских лагерях предводителем пленного сообщества становился старший по званию, которого немецкая сторона наделяла широкими полномочиями. Он представлял интересы пленных в комендатуре, сотрудничал с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, участвовал в разрешении конфликтов между заключенными[657]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство.

В ходе войны с ростом зависимости немецкого хозяйства от принудительного труда комендатуры отбирали среди пленных обученных рабочих (слесарей, жестянщиков, водителей, инженеров), которые устраивались на относительно прибыльную работу[658]. В отличие от чернорабочих, получавших до 60 пфеннигов, квалифицированные специалисты могли зарабатывать 2–3 марки в день[659]. Во многих крупных лагерях были устроены мастерские, где работали сапожники, столяры, седельщики из числа русских солдат. Особым спросом у немецкого населения пользовались резные деревянные изделия, изготовляемые военнопленными из России. Известия о высоком качестве этих поделок распространились вплоть до директоров художественных школ и этнографических музеев, которые регулярно посещали лагерные выставки, покупали предметы творчества и вели с военным командованием переписку о копировании приемов обработки дерева для улучшения столярного мастерства в Германии[660]. Поделки приобретали также нейтральные благотворительные организации для перепродажи их в Швеции, Дании и США[661]. Высокий спрос на продукцию столяров позволил им вскоре наладить самостоятельную оплату используемого материала и расширить производство при отчислении доли выручки в пользу комендатуры[662]. Кроме того, в ходе длительной работы в лагерных мастерских пленные умельцы скапливали достаточное количество денег для посещения платных профессиональных курсов в близлежащих немецких городах[663].

Лагерные ремесленники занимали в неформальной иерархии элитарное положение, так как, в отличие от других военнопленных, сразу получали денежное содержание, могли себе позволить дополнительные продукты, были избавлены от ежедневных изнурительных маршей до места работы и пользовались благосклонностью комендатуры и охраны. Кроме того, сами пленные постоянно нуждались в починке столь дефицитной в лагерях одежды и обуви, что еще больше поднимало авторитет местных умельцев[664]. Часто портные и сапожники отправлялись в рабочие команды для приведения в порядок обмундирования работавших там солдат[665]. Тем самым они получали возможность покидать пределы колючей проволоки и становились уважаемыми посредниками между лагерем и рабочими командами, обеспечивая пленных информацией из внешнего мира.

Недостаточное обеспечение, с одной стороны, и законы функционирования неформальной иерархии, с другой, породили в лагерях интенсивное стремление к дополнительному заработку. В каждом лагере находились пленные, которые за период вынужденного заключения превратились в преуспевающих предпринимателей, сумевших войти в контакт с комендатурой или охраной и наладивших торговлю «предметами первой необходимости»: хлебом, табаком и денатуратом[666]. В письмах военнопленных упоминается также существование «ростовщиков», дававших неимущим деньги в долг под зарплату или почтовый перевод (посылку) из России[667]. Активизация деятельности спекулянтов произошла во время первоочередной отправки на родину военнопленных-союзников, получавших из лагерных хранилищ новое обмундирование. Расторопные русские скупали у них старые и новые вещи для последующей перепродажи местному населению[668]. После начала репатриации в Россию в ходовой товар превратилась очередь на отправку[669]. Особо талантливые «торговцы» умудрялись продавать остающимся товарищам так называемые «переуступочные записки» на их долю материальной помощи, поступавшей в лагеря. Позже, однако, выяснилось, что подобные расписки не имеют веса для лагерного комитета, распределявшего бесплатные посылки только между нуждающимися военнопленными, наличествующими на данный момент в лагере[670].

От тяжелых физических работ за пределами лагерей освобождались образованные военнопленные: учителя, актеры, художники, аптекари. Они использовались комендатурами в качестве работников почты, лагерной картотеки, на работах по благоустройству[671]. Данная категория активно участвовала в организации лагерного досуга: спектаклей, концертов, выставок, что возводило ее в разряд неформальной элиты. Произведения лагерных художников часто раскупались офицерами охраны или членами специально приглашенных на показательные выставки высоких комиссий[672]. Иногда, очевидно, привилегированное положение лагерной богемы и ее предполагаемый достаток вызывали зависть и требования пленных представить финансовый отчет перед общим собранием, а также регулярно оглашать сведения о зарплате театральных работников[673].

В источниках встречаются нечастые упоминания помощи при побегах и заступничества за своих соотечественников и земляков в форме нападения на немецкий персонал. Более распространенным стало пассивное наблюдение за показательной расправой над товарищами по лагерю[674]. В немецких военных судах разбирались многочисленные случаи драк между пленными, воровства и даже убийства из-за денег[675]. Напряженные отношения, как правило, складывались между рядовыми и унтер-офицерами, назначенными немецкой администрацией на должности старших по баракам. Н.М. Жданов в своей книге приводит признание бежавшего солдата: «Было хорошо. пока наши старшие не брали верх. А потом немцы дали им право нас колотить и сечь розгами и со своими старшими стало хуже… Когда пленные стали сами собой управлять, в это время у них начались всякие кражи и неприятности… Жили мы между собой в ссорах, которые происходили из-за пищи»[676]. Статистика лагерных наказаний включала частые штрафы за ругательства солдат в адрес своих унтер-офицеров и неповиновение их приказам. При этом число подобных проступков значительно превышало количество нарушений в отношении немецкой охраны[677].

Во внешне более однородном и сплоченном сообществе офицеров существовали свои линии размежевания. А. Успенский, к примеру, упоминает стойкое разделение пленных на полковые землячества «уфимцев», «саратовцев» и т. д., старавшихся материально и морально поддерживать друг друга и отграничивавшихся тем самым от остальных[678]. Столкновения часто возникали между группами старших и младших по званию офицеров. Комендатура лагеря Дебельн неоднократно была вынуждена удовлетворять ходатайства полковника Бубы о наказании молодых сослуживцев за неуважительное отношение к старшим товарищам и просто громкое чтение в их присутствии[679]. Протоколы лагерных судов чести, учрежденных офицерами как часть лагерного самоуправления, свидетельствуют о многочисленных конфликтах, быстро перераставших из оскорблений в драки[680]. В лагерные администрации поступали анонимные доносы от русских офицеров, сообщавших о подготовке соотечественниками побега и способствовавших его предотвращению[681]. Один из подобных случаев привел к трагическому финалу: вернувшиеся в тот же лагерь после поимки и отбывания наказания горе-беглецы расправились с предполагаемым предателем[682].

Видимость солидарности мгновенно исчезала при возникновении вопросов об очередности отправки на родину. При составлении списков решение часто принималось вопреки установленным принципам старшинства плена, если выбор стоял между «коренным жителем» данного лагеря и новичком[683]. Комитеты военнопленных под давлением массы направляли в комендатуры протесты против «несправедливой отправки» из других лагерей и требовали дополнительного транспорта для себя[684]. В ситуации острого конфликта населения лагеря Цвиккау с комендатурой, где в качестве решения была предложена внеочередная отправка за счет другого лагеря, заключенные Хемница категорически отказались приносить себя в жертву оказавшимся в сложных условиях товарищам[685]. Подобная ситуация сложилась в лагере Гюстров, где прибывших из Шпрингирша присоединили к старожилам в очередь на отправку. Последние интенсивно воспротивились, так как «не хотели делить места с чужими»[686].

Нередко конфликты возникали на национальной почве. При соседстве в одной рабочей команде пленных русских и прибалтов имели место случаи намеренной порчи оборудования с целью обвинения представителя другой национальности, драки и даже убийства[687]. Национальные конфликты обострила политика привилегированного содержания, проводившаяся немецкой стороной. Так, русские немцы, прибалты, поляки и евреи, работавшие в лагерях канцелярскими служащими, рассматривались остальными военнопленными в качестве шпионов и вражеских элементов; им объявляли бойкот и угрожали расправой после возвращения в Россию. Жизнь в лагере для некоторых становилась настолько невыносимой, что они писали прошения о вступлении в немецкую армию[688]. Поведение представителей национальных меньшинств становилось предметом разбора лагерных товарищеских судов[689]. В свою очередь, по свидетельству немецкой стороны, работавшие переводчиками при комендатурах евреи и русские немцы стремились отомстить своим бывшим командирам и искажали обращения русских унтер-офицеров или солдат таким образом, чтобы охрана или комендант воспринимали их как оскорбление или попытку бунта[690]. Известие о провозглашении независимой Украины породило во всех лагерях противостояние русских и украинских военнопленных, очень часто переходившее в кровавые побоища. Русские солдаты требовали от лагерных комитетов и благотворительных организаций прекращения помощи бывшим соотечественникам[691].

После начала репатриации столкновения между бывшими привилегированными группами и остальными пленными стали серьезной проблемой для немецкой стороны. Не имея возможности размещать представителей разных национальностей бывшей Российской империи по отдельным вагонам, репатриационные ведомства наблюдали постоянные перепалки и потасовки и даже были вынуждены обратиться к бывшим заключенным просветительских лагерей с рекомендацией скрывать свою национальную принадлежность и разговаривать между собой на русском языке[692].

После революций в России к бытовым и национальным противоречиям в лагерях добавились политические. В газете лагеря Нюрнберг «Сквозняк» отразилась распространенная среди пленных легенда о существовании «записных книжек», куда сторонники старого режима заносили сведения о потенциально опасных революционных личностях: «Говорил на русской кухне, что каждая нация имеет право на самоуправление. Хвалил поляков… Обвинял правительство в малой заботе о пленных. Сказал, как приедем, так с ними расправимся. Стало быть — социалист… Составить особое донесение с указанием фамилий, имен и частей. Виселиц хватит для дружков сердечных»[693].

Затяжное противостояние, приобретшее политическую окраску, возникло на завершающем этапе плена среди офицеров лагеря Плассенбург. Один из пленных, подвергшийся бойкоту товарищей за несоблюдение общей линии поведения по отношению к коменданту, из чувства мести донес о якобы готовящемся остальными большевистском мятеже с поджогом лагерных построек. Арестованные по данному обвинению, в свою очередь, попытались выставить доносчика провокатором и несколько раз обращались за поддержкой к советским представителям в Берлине. В результате особо опасные активисты были переведены в камеры предварительного заключения лагеря Ингольштадт[694].

Немецкая система плена предполагала раздельное содержание солдат и офицеров противника[695]. С одной стороны, это было обусловлено организационными причинами: в соответствии с международным правом офицерам и низшим чинам полагались разные условия размещения и обеспечения. С другой — разделение чинов аргументировалось опасениями, что офицеры могут злоупотреблять своим влиянием на солдат, поддерживая в их среде антинемецкие настроения и призывая их к пассивному сопротивлению и прямому саботажу[696].

Все же военным органам не удалось добиться абсолютной изоляции старших и нижних чинов друг от друга. Для обслуживания офицерских лагерей привлекались денщики и санитары из числа солдат той же национальности, причем их контингент часто менялся не только из соображений безопасности, но и экономической эффективности: в середине 1917 г. все трудоспособные денщики были заменены на нетрудоспособных[697]. Возможными были контакты в крупных лагерях, разделенных на солдатскую и офицерскую зоны, и близлежащих госпиталях.

Первоначально ситуация плена способствовала закреплению патриархального характера отношений между офицерами и рядовыми, особенно если речь шла о бывших однополчанах. Заключенные солдатских лагерей по собственной инициативе обращались к офицерам своей части за помощью. Несмотря на указание со стороны комендатур на несоответствие подобных ходатайств распоряжению о деловой переписке между лагерями, Прусское военное министерство учитывало бедственное материальное положение русских военнопленных и не запрещало подобные контакты[698]. В свою очередь, пленные офицеры старались поддерживать рядовых своих полков, отсылая им коллективную и индивидуальную помощь. В лагере Дебельн офицеры отказались от суммы, предложенной заграничным благотворительным комитетом, узнав, что 540 марок должны были быть разделены еще между двумя солдатскими лагерями, где «денежная нужда… неизмеримо больше»[699]. С одной стороны, офицеры устраивали для своих денщиков школы, помогали писать и читать письма[700], с другой — воспринимали услуги солдат, которые не оплачивались комендатурой лагеря, как данность, и лишь немногие устанавливали небольшое вознаграждение[701].

Опубликованная Л. Васильковой переписка между поручиком Н. Кончицем (будущим советским военспецом в Китае) и произведенным в унтер-офицеры ефрейтором Г. Кобылиным отражает факт установления постоянных контактов между офицерами и нижними чинами и даже некоего подобия дружбы при сохранении положенной иерархии. Кончиц передавал нижнему чину своего полка небольшие суммы денег и продукты из собственных посылок. Кобылин, в свою очередь, сообщал ему о событиях, произошедших с сослуживцами, и даже отослал ему свою фотографию с просьбой ответного дара: «Ваше благородие, прошу я Вас, будьте настолько любезны, ежели Вы имеете фотографическую карточку, то пошлите мне. Так что я очень был бы рад иметь карточку Вашей личности»[702].

В переписке Кобылина и Кончица ясно прослеживается проведенная Февральской революцией граница в отношениях нижних чинов и офицеров. Если послания Кобылина, датированные 1916 г., пестрят обращениями «Ваше благородие», многочисленными извинениями за почерк и просьбами о помощи, то письмо от 29 июня 1917 г. начинается словами: «Здравствуй, дорогой мой товарищ, господин Кончиц»[703]. В этот период немецкая сторона отмечала начавшееся охлаждение отношений между солдатами и офицерами в плену. Отчеты комендатур свидетельствовали, что среди офицеров «стало модным проявлять свой интерес к солдатам. Однако офицеры жалуются на непослушание, лень и неподчинение солдат. Это свидетельствует, что офицеры толкуют свободу для солдат только там, где им удобно, на самом деле продолжая воспринимать их как своих подчиненных»[704]. Тем не менее, офицерские комитеты были вынуждены ввести представителей от денщиков в состав лагерного самоуправления[705]. Нижние чины, в свою очередь, начали выказывать непослушание и неподчинение, часто приводившие к вмешательству лагерной администрации. Прежним вниманием и уважением продолжали пользоваться только «любимые» офицеры[706].

После официального извещения из России об упразднении воинских званий и уравнении офицеров в правах с солдатами[707] последние продолжали относиться к своим бывшим командирам вполне нейтрально. По свидетельству немецкой стороны, при присоединении тяжелобольных офицеров к солдатским транспортам, отправлявшимся на родину, рядовые «тепло приветствовали» старших по званию и оказывали помощь при погрузке в вагоны[708]. Только в условиях советской действительности вернувшиеся из плена солдаты начали воспринимать шаблоны большевистской пропаганды, приравнявшей офицеров к классовым врагам. Иногда это проявлялось на фоне проблем интеграции бывших рядовых военнопленных в новое общество: «Приветствую вождей народной революции тов. Ленина и Троцкого… в коллегии получил шапку, пару белья и 40 руб. В Германии в газете «Русский социалист» читал, что каждый возвратившийся пленный без определения классов получает две тысячи рублей. Мне ответили, что получают офицеры, а мы — сколько дадут вожди революции… прошу не старым офицерам выдавать, а нам, мозолистым рукам, пролетариату… не поддерживайте господ буржуа»[709].

III.2. Самоорганизация пленных и влияние на нее политических событий в России

В истории лагерного самоуправления четко выделяются два этапа, рубежом которых стало заключение мира на Восточном фронте и последовавшее за ним распространение влияния на пленных советского представительства в Берлине. В первый период инициатором создания комитетов и касс взаимопомощи в солдатских лагерях выступила немецкая сторона. Положительный опыте самоорганизацией французских пленных подвигнул ПВМ на образование подобных структур и среди остальных национальных сообществ[710]. С подачи комендатур в лагерях организовывались лавочки (кантины), ведение которых отдавалось на откуп пленным. Под контролем немецкой администрации и при условии отчислений на благоустройство лагеря здесь продавались продукты, предметы первой необходимости, устраивались чайные[711]. Комитет вспомоществования лагеря Шпротау своей целью поставил поиск денег в благотворительных комитетах и их распределение между солдатами лагеря. Часть полученных средств была положена на счет в немецком банке, среди нуждавшихся распределялись посылки умерших и бежавших товарищей[712]. После практически полного исчезновения возможности закупки на немецком рынке лагерные кооперативы и кантины продолжали существовать при поддержке нейтральных (прежде всего американских) благотворительных организаций[713]. Некоторые управляющие промышленных предприятий, где трудились военнопленные, пытались создавать производственные комитеты с участием принудительных работников для обсуждения условий труда и содержания. С мест поступали отчеты о положительном эффекте подобных взаимодействий и повышении норм выработки. Однако ПВМ сочло данную инициативу слишком опасной и запретило дальнейшее распространение подобного опыта[714].

Проводимая немецкой стороной сепаратистская пропаганда привела к постепенному отмежеванию национальных отделений от первоначально единых русских лагерных комитетов. Помимо польских, украинских, грузинских организаций, создание которых стимулировалось комендантами лагерей, возникали многочисленные еврейские комитеты, поддерживаемые соответствующими благотворительными комиссиями в Германии и за ее пределами[715].

Большей самостоятельностью в создании органов самоуправления отличались офицерские лагеря. Здесь для поддержания дисциплины лагерная администрация возлагала на старшего по званию широкие полномочия: представительство интересов пленных в комендатуре, сотрудничество с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, разрешение конфликтов между заключенными[716]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство. Остальные офицеры по собственному почину проявляли значительную активность в благоустройстве лагерного быта. Получая от немецкой стороны денежное содержание, они за свой счет оборудовали лагерные лавочки, библиотеки, церкви, спортивные сооружения[717]. Помимо театров и курсов лекций в офицерских лагерях возникали кружки агрономии и рыболовства. В лагере Нейссе было даже создано общество любителей солнечных ванн[718].

Разветвленную систему самоуправления просветительских лагерей на примере Раштатта описывает в своих мемуарах О. Терлецкий[719]. Центральным органом здесь являлся совет старейшин, в состав которого входили офицеры и гражданские агитаторы. Его члены распоряжались денежными поступлениями от Союза вызволения Украины, назначали старших по баракам, контролировали деятельность школ и организацию досуговых мероприятий. Подконтрольные совету национальная, аграрная и редакционная секции, в рамках которых читались тематические доклады и распространялись газеты, охватывали своей деятельностью более 2000 человек. Помимо этого существовали музыкальный и театральные союзы, чайное товарищество и многочисленные временные комитеты, например, по постройке памятника умершим военнопленным. Раз в две недели проводились общие собрания лагеря, на которых обсуждались мировые событии и текущие дела, а также распределялись посылки благотворительных организаций.

После заключения соглашений между немецким и советским правительствами об облегчении положения русских военнопленных и их скорейшем возвращении на родину при содействии представительства в Берлине в солдатских лагерях произошла смена состава самоуправления. Из него были удалены священники и другие «реакционные элементы», сменившиеся «в пользу интеллигентных солдат, унтер-офицеров и вольноопределяющихся»[720]. Представители старого состава комитетов, оставшиеся на своих постах, вызывали подозрения советской стороны как «лагерные паразиты», расхищавшие предназначавшуюся пленным помощь[721]. Негативную реакцию атташе Семкова, к примеру, вызывало наличие в составе комитетов представителей тех стран, которые на данный момент находились с Советской Россией в конфликтных отношениях. Когда при посещении лагеря Хемниц выяснилось, что один из членов самоуправления — поляк, Семков отвернулся и заявил остальным, что «русская рабоче-крестьянская республика не будет заботиться о таких буржуазных сынках»[722].

Под влиянием революционных событий в России лагерные комитеты переименовывались в парламенты или советы солдатских депутатов, устанавливали «тайное барачное избирательное право»; комендатуры ставились в известность, что жизнь пленных будет отныне организована по образцу советской системы и на основе советских законов[723]; «в соответствии с советской конституцией» вводилось всеобщее обязательное обучение[724]. Во многих лагерях самоуправление приобрело разветвленную структуру в виде профильных комиссий: санитарной, хозяйственной (продовольственной), просветительской и развлекательной, а также товарищеского суда[725]. В лагере Целле новая самоорганизация «по методу советской системы» представляла собой причудливое смешение до- и послереволюционных образцов. Бараки здесь были переименованы в селения, в них избирались волостные советы и комиссариаты. Соответственно, лагерный комитет был преобразован в собрание депутатов волостных советов, одним из постоянно действующих отделений которого выступал волостной суд[726].

Альтернативный взгляд на ситуацию с лагерным самоуправлением по советскому образцу отражают источники белой эмиграции. Так, газета «Руль», ссылаясь на высказывания одного из пленных офицеров, утверждала, что «в большевистском лагере все едущие в Россию вынуждены прикидываться коммунистами, цеплять на себя банты в целях самосохранения. От внешнего мира лагерь изолирован, газеты только красные. Прибывающие в лагерь одиночки попадают в сложное положение. Идут бесконечные допросы комитетчиками… Но после непродолжительного сидения оказывается, что красный сосед ненавидит коммунистов и не идет в белый лагерь лишь потому, что ему некуда ехать, кроме России, что он боится за семью и не знает, найдет ли он в Германии работу, поможет ли ему кто-нибудь»[727]. Подобную же картину рисовали и немецкие военные органы: «Пленные надевают при отправке красные банты только для того, чтобы гарантировать себе хороший прием в Советской России»[728].

Рефреном в лагерной дискуссии зазвучала тема подготовки к возвращению в новую Россию. На введенных в повседневную жизнь митингах масса призывалась «стать достойными сынами принципов сознания свободы и вменить себе навсегда понятие и исполнение при всех случаях человеческих прав, а при возвращении в Россию предстать как образец свободного равноправного с сознанием высшего понятия жизни государства, ибо в сплоченности и единении мы достигнем тех идеалов человеческой жизни, которых мы так жадно ищем в стремлениях равенства»[729]. Комитеты выносили постановления прекратить игру в карты на деньги, торговлю алкоголем и также перепродажу одежды: «…это наш долг не только перед нами самими, но и перед страждущими, ждущими там на далекой дорогой родине матерями, женами и детьми, для которых теперь так нужно хорошее доброе воспитание…пусть на нас, виновных, обрушится лучше товарищеская кара, нежели мы будем преданы в немецкие руки…забудьте свое „я“ и помните о „мы“»[730]. Нарушители подвергались товарищескому суду и дисциплинарным наказаниям, о неисправимых элементах и их политических воззрениях сообщалось в советское представительство[731].

В этот период пространство действия комитетов было максимально расширено. Оговорив необходимое подчинение лагерной администрации по вопросам сохранения дисциплины и ограничения внешних контактов с мирным населением, немецкая сторона полностью отдала внутреннюю организацию лагерной жизни на откуп самоуправлению пленных. Отныне члены комитетов допускались к расследованиям проступков военнопленных, присутствовали на допросах и судебных заседаниях, контролировали составление списка конфискованного имущества[732]. Они были призваны адаптировать приказы комендатуры для заключенных, могли закупать за наличный расчет нерационированные товары и заниматься другой хозяйственной деятельностью[733]. Даже перед лицом финансового кризиса лагерные дирекции были вынуждены сохранять зарплату функционерам лагерных комитетов во избежание дисциплинарного коллапса[734]. Пользуясь разрешением немецкой стороны посещать открытия памятников умершим товарищам в близлежащих лагерях, представители самоуправления сумели наладить ранее запрещенные контакты с соседями. Участвуя в траурных церемониях, комитетчики обменивались информацией, перенимали друг у друга формы самоорганизации и, ссылаясь на положение соседей, предъявляли лагерной администрации требования по улучшению снабжения своего лагеря и увеличению свобод[735].

Стремление комитетов оказывать давление на комендатуры часто приводило к стычкам и серьезным противостояниям. В лагере Котбус-Зилов назначенный на должность коменданта бывший директор тюрьмы отказался признавать сложившуюся систему самоуправления, пытаясь в обход комитета насильно привлечь пленных к работам. Категорический отказ последних привел к закрытию лагеря и вмешательству Советского бюро[736]. В Гарделегене директор лагеря также пытался снизить влияние на массу строптивых самоуправленцев и реанимировать систему назначаемых сверху старших по баракам[737]. В Штутгарте волнения начались после игнорирования комендатурой требований комитета о введении советских порядков. За «наглое обращение к коменданту» несколько активистов самоуправления были арестованы, остальные пленные были наказаны закрытием чайной и запретом на выход в город[738].

[656] ГАРФ, ф. Р-6169, оп. 1, д. 172, л. 4. Комитет лагеря Коттбус в Лозаннский комитет помощи, 1916 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 1, л. 2. Копенгагенский комитет, 1916 г.; ф. Р-6171, оп. 1, д. 1, л. 1. Обращения лагерных комитетов в русскую секцию Бернского комитета помощи военнопленным, 1915 г. Представители обществ Красного Креста также предпочитали видеть на ведущих постах самоуправления представителей данных профессиональных групп. См.: Альбат Г.П. Сборник международных конвенций. С. 33–44. Согласно Дэвису, тот же состав лагерных активистов наблюдался и в сообществах военнопленных Центральных держав. См.: Davis G. Н. Prisoner of War Camps as Social Communities. P. 150.

[657] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, Kommandantur Bischofswerda, 21.3.1915

[658] SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 547, Fabrik Verdau, 9.1.1915.

[659] См.: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990. P. 78.

[660] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 152, Mdl Sachsen, 17.5.1915; Kommandantur Koenigsbrueck, 6.8.1915.

[661] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6913. ПВМ. 7.11.1916. Verkauf von Gefangenenarbeiten.

[662] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 112. Отчете деятельности Союза молодых христиан в лагерях, 1917 г.

[663] См. например, обращение пленного Середина с просьбой о посещении курсов закройщиков в Дрездене за собственный счет: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 165.

[664] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 151, Kommandantur Bautzen, 25.9.1914, Beschaeftigung der Kriegsgefangenen; Kommandantur Bautzen, 9.10.1914.

[665] GoertnerA. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S. 225.

[666] См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 110, д. 93. Обвинительное постановление товарищеского суда л. Штаргард, февраль 1920 г.; и др.

[667] ГАРФ, ф. 6163, оп. 1, д. 1, л. 2. Письмо рядового из лагеря Нейссе. 15.4.1915.

[668] HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Kommandantur Eglosheim, Dezember 1918.

[669] См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 90. л. 56; ф. 9491, оп. 1. д. 37. л. 114; д. 38. л. 21; д.161, л. 5; HStA Stuttgart, М 17/2, Bue 244, Kommandantur Ulm, 12.7.1919.

[670] Сквозняк. 1917. № 3.

[671] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 177, Kommandantur Bautzen, 4.4.1917.

[672] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 114. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях, 1917 г.

[673] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 210, лагерь Коттбус-Зилов, февраль 1920 г.

[674] BayHStA, М Kr, Nr. 14156, Kriegsgericht der 7.Brigade, 1917; HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteile; SaechsHStA, 11356, Generalkommando des XII. Reservekorps, Nr. 130, Russen-Gefangenenlager St.Clement, 16.8.1915.

[675] HStA Stuttgart, E 130 b, Bue 134, Gerichturteile.

[676] Жданов Н. Русские военнопленные в мировую войну. С. 156.

[677] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6951, Kommandantur Golzen, 8.6.1916, Nachweisung der ueber die Kriegsgefangenen verhaengten Strafen bis April 1915; 11333, Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3, Stellungsnahme zu PKMIN von 13.07.1916.

[678] См.: Успенский A.A. В плену.

[679] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6952, Kommandantur Doebeln, 13.9.1915; 11352, St. GKdo, Nr. 620, Kommandantur Doebeln.

[680] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 56, л. 8, 12–18, 23. Протоколы суда чести лагеря Крефельд, 1915 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996, Lager Doebeln, 1917.

[681] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 739, Kommandantur Doebeln, 7.12.1917.

[682] BayStA, Stv. GenKdo I. A.K., Nr. 1734, Augsburger Abendzeitung, Nr. 289, Mai 1917. Г. Дэвис, ссылаясь на воспоминания одного из немецких офицеров, отмечает возникшую в офицерской среде «ненависть к ближнему». См.: Davis G. Н. Prisoner of War Camps as Social Communities. P. 150.

[683] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 11. Переписка военнопленных и советского представительства, 1919 г.

[684] BayHStA, М Kr., Nr. 1705, Lagerkomitee Hammelburgs, 1920.

[685] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000, Lagerdirektion Chemnitz. 18.10.1920.

[686] См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 197, л. 192. Лагерь Шпрингирш.

[687] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 160, Kommandantur Bautzen. 26.4.1916; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Kommandantur Ulm, 16.1.1918; BayHSta. M Kr, Nr. 14131, St. GKdo des I. A.K., 29.07.1915.

[688] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 158. Gesuch des russischen Kriegsgefangenen. 28.8.1918; BayHStA. M Kr., Nr.1641. PKMIN, 13.8.1915; Nr.1694. Kommandantur Hirschberg. 29.5.1918; Nr. 1651, Kommandantur Hirschberg, 6.4.1916; Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, Bayrisches Kriegsministerium, 7.2.1917; sowie: Russische Kriegsgefangene ueberihre Eindruecke in Deutschland, herausgegeben von der Schriftleitung des „Russischen Boten“, Berlin 1917. S. 24; HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 907. Kommandantur Ulm. 16.11.1918.

[689] HStA Stuttgart. M 77/1. Bue 296. PKMIN, 28.02.1917.

[690] BayHStA. M Kr., Nr. 1642, PKMIN, 29.7.1915, Misshandlungen von russischen Kriegsgefangenen.

[691] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 38. л. 7. 11. Протоколы общих собраний лагерей, 1920 г.; ф. Р-7494, оп. 1, д. З.л. 172, Комитет лагеря Франкфурт на Майне в Отдел 6 «Россия», февраль 1920 г.; BayHStA. М Kr., Nr.1702, BayHStA, М Kr., Nr. 1702. Stellv.GKdo der I. und II. А.K. 19.9.1919; Nr. 1703, Heeresabwicklungsamt des III. A.K.. 24.12.1919.

[692] HStA Stuttgart М 400/3. Bue 6. PKMIN, 14.1.1919.

[693] Сквозняк. № 3. Декабрь 1917.

[694] BayHStA, М Kr., Nr. 1693. Kommandantur Plassenburg. 5.6.1918; Nr. 1696. Gesuch eines Kriegsgefangenen. 17.7.1918.

[695] В своей статье Е. Сергеев ошибочно утверждает, что по «сословному принципу» организовывалось содержание исключительно русских военнопленных, в отличие от совместного содержания солдат и офицеров западных стран Антанты. См.: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 359.

[696] HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 92, Zur Einrichtung eines Offizier-Gefangenenlagers bei der Mobilmachung, 1918.

[697] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 153. Inspektion der Kriegsgefangenenlager. 14.9.1917.

[698] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910, PKMIN, 25.1.1916, Postverkehr der Kriegsgefangenen; а также Успенский А.А. В плену.

[699] SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 641, Offizierlager Doebeln, 29.11.1917.

[700] Положение русских военнопленных и деятельность Комитета РКК в Швейцарии. Б.м., б.г. С. 12; SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 641, Kommandantur Doebeln, Beurteilung des russischen Heeres, 2.11.1917.

[701] HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 240, Intendantur des IX. A.K., 6.8.1915.

[702] Из переписки русских военнопленных (1916–1917 гг.), Публикация Л.В. Васильковой // Голоса истории. — М., 1999. Кн. 3. Материалы по истории Первой мировой войны. С. 146.

[703] Составительница публикации трактует это изменение в обращении как смену «казенного языка „нижнего чина“ участием здорового человека к тяжело больному товарищу». См. Там же. С. 140.

[704] SaechsHSta, 11352, Stellv. Generalkommando, Nr. 641, Kommandantur Doebeln, 2.11.1917, Beurteilung des russischen Heeres.

[705] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Lager Doebeln. 20.10.1917.

[706] HStA Stuttgart, Q 1/37, Bue 71, Kommandantur Eglosheim, 29.10.1917, Beurteilung des rus. Heeres.

[707] ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 37. л. 244. Правовой отдел Центропленбеж.

[708] SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6997, Kommandantur Doebeln. 29.7.1918.

[709] ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 593, л. 291. Обращение бывшего военнопленного в Кремль. 4.5.1919.

[710] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908, PKMIN, 16.7.1915, Bildung von Hilfsgesellschaften und Unterstuetzungskassen in den Kriegsgefangenenlagern.

[711] Вестник Красного Креста. № 4. C. 1250.

[712] См.: ГАРФ, ф. Р-6169, оп. 1. д. 76, л. 1. Устав комитета лагеря Шпротау, 1916 г.

[713] ГАРФ, ф. Р-7494, оп. 1, д. 1, л. 1, Отчет о ревизии кооператива в лагере Губен.

[714] HStA Stuttgart. М 400/3, Bue 7. PKMIN, 27.1.1917.

[715] Barch. R 1508/ 1817. Lager Tschersk; а также: Maurer T. Sehr wichtig sind Buecher. S. 275.

[716] SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 155, Kommandantur Bischofswerda. 21.3.1915

[717] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, Kommandantur Koenigstein. 24.3.1915.

[718] См.: ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 2, л. 3–4. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря пленных офицеров в Нейссе. 1917; а также: Успенский А.А. В плену.

[719] Terleckij О. Die Ukrainer in Deutschland.

[720] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 33, л. 6. Из отчета Копенгагенского бюро РОКК, июль 1918 г.

[721] См.: ГАРФ. ф. 3333, оп. 2. д. 9. л. 5. НКИД — Йоффе.

[722] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 564, Lager Chemnitz, 23. 6.1918.

[723] ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 197, л. 70; ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 122; д. 110, л. 23. Переписка комитета лагерей Гаммельн, Кассель и Штаргард с Советским бюро. 1920 г.; HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 6, Lagerversammlung Gaensewiese, 26.5.1919

[724] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 31, л. 2, Отчет делегата Бюро об осмотре лагеря Гарделеген, 1920 г.

[725] ГАРФ. ф. 9488. оп. 1. д. 110, л. 23–37. Лагерь Штаргард. 18.7.1919; ф. Р-7494, оп. 1. д. 2. л. 1–4. Лагерь Губен, октябрь 1920.

[726] См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 113. Лагерь Целле, 07.8.1920.

[727] Руль. 1920. 17 февр.

[728] Barch, R 43/1/237, Reichsabwickelungsamt, 15.1.1921.

[729] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 56. Комитет лагеря Целле, 1919 г.

[730] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. л. 108, л. 24–36, Комитет лагеря Штаргард, сентябрь 1919 г.; а также РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 812, л. 18. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

[731] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 10. Лагерь Целле. 1919 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000. Heeresabwicklungsamt Preussen. 30.9.1920; HStA Stuttgart. M 400/3, Bue. 4. Heeresabwicklungsamt, 31.9.1920.

[732] BayHStA, M Kr., Nr. 1703, Heeresabwicklungsamt Bayern, 11.3.1920; Nr. 1705, Heeresabwicklungsamt Bayern, 7.8.1920.

[733] HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 20, Kommandantur Muensingen, 16.5.1920; Heeresabwicklungsamt. 13.6.1920.

[734] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7003, ВДА. 2.9.1920.

[735] См., например: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, оп. 90. л. 69. Лагерь Целле, 1919.

[736] ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 196. л. 2–3. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

[737] ГАРФ. ф. 9491. оп. 1. д. 197, л. 112. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

[738] HStA Stuttgart, М 77/1, Bue 911, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XIII. A.K., 31.08.1918.