«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С начала войны деятельность по оказанию материальной помощи военнопленным регулировалась не столько официальными распоряжениями, сколько секретными директивами военной цензуры[126]. Главным аргументом против организации обширной программы сбора и отсылки продовольствия оставались соображения армейской дисциплины. Генерал А.Н. Куропаткин напоминал государственным чиновникам, ратовавшим за образование разветвленной сети общественных организаций помощи, что «в военной среде сам по себе плен считается явлением позорным…все случаи сдачи в плен подлежат расследованию после войны и наказанию в соответствии с законом»[127]. В унисон ему М.В. Алексеев призывал запретить публикацию в газетах объявлений о сборах, так как «пленные находятся в условиях жизни более сносных, чем защитники Родины на фронте, которые ежеминутно подвергаются смертельной опасности». Массовый переход к врагу, по мнению генерала, останавливали до сих пор только сведения о голоде и жестоком обращении со сдающимися в лагерях. Сообщения о сборе денег и организации помощи настроили бы «малодушных, не усвоивших понятие долга, на сдачу». К тому же, собранные средства сократили бы «затраты немцев на содержание наших пленных»[128] и позволили направить высвободившиеся ресурсы на ведение войны. Активными реципиентами позиции военного командования стали некоторые представители общественности, признавшие «широкие ассигнования на улучшения быта военнопленных рискованными, так как они могут вызвать у слабовольных элементов нашей армии представление, что государство относится снисходительно к таким нежелательным явлениям, как сдача в плен здоровых солдат, между тем как с таким представлением нужно всячески бороться»[129].

В призывах наладить отправку продовольственной помощи в лагеря военное командование видело происки врага. Генерал Н.В. Рузский высказал предположение, что противник после установления запрета на вывоз из России хлеба всяческими способами пытается возобновить поставки, распространяя через своих агентов в России слухи о голодном состоянии пленных в Германии и их крайней нужде в сухарях. Генерал указывал, что русские почтовые учреждения из сострадания делают исключения и пропускают «несколько тысяч громоздких посылок в день», тем самым невольно работая на врага. Представители ГШ инициировали проверку на предмет существования тайной организации противника по пересылке сухарей, направив запросы в Комитет Красного креста, сотрудникам которого пришлось апеллировать к примеру пленных англичан, регулярно и в большом количестве получавших нетронутые пакеты со свежими бисквитами, шоколадом и сигаретами. Главы заграничных комитетов помощи также подтвердили, что имеют достоверные сведения об исправном получении пленными посылок, и настаивали на снятии ограничений. В большей степени военных успокоил расчет, что отправка даже 90 тысяч фунтов сухарей ежедневно представляла бы для Германии незначительную пользу, поэтому запрет через определенное время был снят[130].

К этому времени посылочная дискуссия уже вышла за пределы внутриведомственной переписки: в нее включились ревнители государственных интересов в гражданских инстанциях, общественных организациях и печатных изданиях. В ответ на секретное письмо начальника штаба от 29 июля 1915 г. за № 1067 о запрете на пересылку сухарей начальник управления почт и телеграфов отметил, что на имя пленных «через одну только Москву проходит от 20 до 30 пудов сала» и предложил задерживать подобные отправления[131]. Распространяемые среди населения инструкции о почтовых сношениях с военнопленными предупреждали жителей сельской местности от посылки им предметов, которые «могли бы пригодиться врагу: меди, жести, кожи для сапог»[132]. Представители общественных организаций сетовали, что под влиянием этой агитации в обществе создавалось устойчивое ошибочное представление, что посылки военнопленным не доходят до адресатов, так как конфискуются германским правительством[133]. Это удерживало большинство родственников от отправления продовольственных пакетов и усугубляло и без того кризисную ситуацию в деле помощи военнопленным.

На местах военным цензорам было отдано секретное распоряжение «экстренно» объявить редакторам местных газет о недопустимости любых воззваний и объявлений о публичных сборах денег в пользу военнопленных[134]. Во избежание недовольства среди родственников редакторы были обязаны предоставить расписку о неразглашении данного постановления. Единственной мерой, которая сточки зрения представителей армии и государства могла быть предпринята в качестве демонстрации населению участия власти в судьбе своих пленных подданных, была признана политика репрессий по отношению к пленным противника, содержавшимся в лагерях России: сокращение пайка или прекращение выдачи мяса[135].

Позиция военных и политических органов по вопросам помощи во многом определила деятельность общественных организаций. Уже 21 июня 1914 г. при ГУ РОКК было образовано Справочное бюро о военнопленных, однако его потенциал оказался недостаточным для нормальной работы. Нейтральные организации, а также деятели отечественных комитетов отмечали излишнюю медлительность Бюро, которая оборачивалась многомесячным ожиданием запрошенной справки[136]. Центральные державы были вынуждены встать на путь угроз и взаимных репрессий, чтобы добиться ускорения процедуры. И только через несколько месяцев после начала работы в структуре Бюро появились отдел регистрации, который получал списки из Центральных держав и нейтральных стран и вел картотеку, и справочный отдел, осуществлявший переписку с родственниками пленных[137].

Спустя год после начала военных действий был образован Центральный комитет помощи военнопленным при РОКК[138], находившийся под покровительством Александры Федоровны и именовавшийся в обиходе «комитетом императрицы». При оповещении общественности о начале работы данного органа князь Н.Д. Голицын в качестве своей главной задачи продекларировал «создание такого порядка сношений с военнопленными, который бы гарантировал в том, что ни одна посылка не попадет в руки врагов»[139]. При этом не были упомянуты интересы самих военнопленных или мероприятия политической поддержки. Деятели Центрального комитета настаивали на своей первенствующей роли и вместо координации мероприятий и объемов помощи вступили в жесткое противостояние с общественными организациями, которое продлилось вплоть до февраля 1917 г. и отрицательно повлияло на судьбу сотен тысяч пленных. По (субъективному) мнению представителей негосударственных благотворительных организаций, «Комитет императрицы поставил работу так, что даже при громадных средствах, которыми он обладал, он не мог развиться и встать в то положение, в котором он мог бы действительно обеспечить военнопленных всем, что им необходимо. Это была чисто дилетантская работа»[140]. Сами представители комитета признавали свои усилия по организации продовольственной помощи недостаточными и не сумели в полном объеме использовать возможности нейтральных стран для увеличения ее масштабов. Напротив, в 1915 г. при переговорах со шведской стороной они пошли на сокращение одной из партий, «чтобы подарки попали к Рождеству»[141].

Деятельность Центрального комитета осложнялась наличием множества дублирующих структур в крупных государственных и военных учреждениях при отсутствии разделения компетенций. Собственный отдел по вопросам военнопленных в конце декабря 1915 г. был создан при МИД, в 1916 г. при ГУ ГШ возник отдел эвакуационный и по заведованию военнопленными[142], который помимо размещения и содержания иностранных подданных отвечал за прием и транспортировку вернувшихся из Центральных держав инвалидов и бежавших. Сотрудники всех государственных институтов помощи были ограничены в возможности брать на себя инициативу и ответственность заключения каких-либо соглашений по изменению порядка содержания военнопленных, а также были вынуждены учитывать общую внешнеполитическую обстановку и внутриполитическую конъюнктуру.

После снятия полуофициального запрета на деятельность в сфере помощи военнопленным весной 1915 г. центром публичной активности стала Москва, нередко противопоставлявшая себя северной столице. Наиболее активной структурой, распространившей свою деятельность на всю территорию Россию и за границей, стал МГК. Примечательно, что он быстрее государственных организаций наладил контакты с немецкой стороной и получил из Берлина официальное разрешение на оказание помощи пленным при контроле комендатур[143]. Осенью 1915 г. в здании Московской городской думы начал свою деятельность хозяйственный отдел МГК, вся работа которого держалась на плечах добровольного женского персонала. Позже владелец торгового дома Л.Л. Катуар предоставил отделу помещение, оборудование и постоянно поставлял продукты. По примеру предпринимателя пожертвования вносились частными обществами и товариществами («Караван», «Кузнецов и К» и др.), а также крестьянами отдельных деревень[144]. Кроме того, при МГК возникли отдел по сбору книг и отдел общения русского военнопленного с семьей и родиной. По его инициативе 1 ноября в городе был проведен однодневный сбор пожертвований, в ходе которого было роздано 300 тыс. листовок и собрано около 100 тыс. рублей[145]. Комитету удавалось привлечь к своей деятельности людей, хорошо знакомых с положением и нуждами пленных. С ним сотрудничали побывавшие в Центральных державах с инспекциями сестры милосердия, через которых многим пленным удалось передать доверенности на получение семьями пособий, а также личные просьбы об устройстве дел, материальной помощи и правовой защите[146].

Важной составляющей деятельности МГК стала юридическая помощь родственникам военнопленных. Функционеры комитета отмечали, что процесс утверждения доверенностей обрастал многочисленными бюрократическими препонами. Ответственные чиновники не только сами не занимались включением родственников в соответствующие списки, но и после запросов общественных организаций требовали визирования доверенностей в испанском представительстве в Германии. В целях информирования родственников и самих пленных юридический отдел МГК систематизировал существующие постановления и издавал специальные сводки в виде плакатов, рассылаемых во все заинтересованные организации и в лагеря. Кроме того, для различных категорий родственников и ситуаций в комитете были разработаны трафаретные письма, которые должны были облегчить получение необходимых документов[147].

Собственные отделы помощи военнопленным с соответствующими отделениями на местах возникли при Главном комитете Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов (далее — ГК ВЗС и ВСГ). Они занимались сбором пожертвований, принимали заказы на изготовление и доставку в лагеря стандартных продуктовых пакетов из России и нейтральных стран[148]. ВЗС также занимался просветительской деятельностью среди населения. В распространявшихся на местах плакатах доходчиво разъяснялись вопросы получения справок о местонахождении пленного (при этом подчеркивался бесплатный характер данных сведений), отправления денежных переводов и посылок, указывались запрещенные цензурой темы писем[149]. Отдельные акции по сбору сухарей для военнопленных устраивали общество «Частная помощь нуждам войны», Союз сестер милосердия Кишинева и др.[150] Особым направлением общественной активности стало снабжение лагерей книгами, учебниками и пособиями. Массовой отсылкой и выполнением индивидуальных заказов занимались Общество Герцена и Лозаннский комитет помощи[151].

Инициатива помощи снизу, исходившая от родных военнопленных или от благотворительных комитетов, часто наталкивалась на препятствия со стороны местных властей. Например, акмолинский губернатор ограничивал деятельность омской организации, требуя, чтобы «она помогала только тем военнопленным, кто свято исполнил свой долг перед Отечеством». Фактически общественные организации не могли выполнить этого условия, так как не имели возможности разбираться в причинах попадания к противнику отдельных лиц. Например, волынский губернатор вплоть до апреля 1915 г. вообще запрещал создание комитета помощи[152].

Общественные организации пытались преодолеть возможное негативное отношение к пленным со стороны политических органов, армии и широкой публики. В тексты обращений включались разъяснения, что многие солдаты «вынуждены были отойти далеко назад не по своей вине, не по упадку воинского духа, а потому, что истощились у нас запасы снарядов и оружия. Много народу попадает в плен ранеными, и об этом долго никто не знает. Вот почему помогать пленным не только стоит, но и необходимо»[153]. Листовки призывали к поддержке заключенных лагерей, ссылаясь на традиции русской благотворительности: «Широкою волной всегда текли пожертвования народных масс туда, где нужно было подсобить чужому горю и облегчить чужие страдания. Поэтому мы уверены, что не останутся они безучастными к страданиям пленных и не оскудеет рука дающих в оказании им помощи»[154].

О необходимости планомерной организации помощи военнопленным из соображений «правильно осознанного государственного интереса» заговорили и юристы. На страницах своих профессиональных изданий правоведы предупреждали, что заключенные лагерей «или не вернутся, или вернутся бессильными, нетрудоспособными инвалидами и лягут тяжким бременем на общество». Одной из причин материальной поддержки представлялся имидж страны, так как «резкая разница их положения с другими пленными роняет нас в глазах наших союзников, обнаруживая нашу общественную беспомощность». В качестве собственного возможного вклада юристы видели посредничество в написании ходатайств в ведомства и писем в лагеря, ибо: «кто видел письма, которые деревня пишет за границу, тот знает, как часто они не могут достичь своего назначения»[155]. О том, что помощь пленным является «делом национального достоинства и предупреждения тяжких последствий», убеждали общественность и деятели РОКК. При этом они снимали ответственность с государства, наладить помощь которого было бы слишком сложно, и взывали общественность прийти «на помощь голодающим соотечественникам»[156].

Параллельно со столичными организациями общества и отделы помощи русским военнопленным возникали в провинции[157]. Небольшие комитеты, не имевшие выхода на заграничные организации или лагеря, действовали через МГК, ВЗС и ВСГ. При этом они ограничивали свои усилия поддержкой «только собственных уроженцев»[158]. Одной из распространенных форм их активности стал институт «крестников» или «опекаемых». По примеру Франции и при посредничестве благотворительных комитетов на местах желающие брали на себя обязанность перечислять ежемесячно какую-либо сумму на формирование посылок конкретному нуждающемуся пленному[159]. Инициатива Москвы по распределению крестников была вынужденно трансформирована в условиях провинциальных городов. Указанная в циркуляре МГК ежемесячная сумма в 7 руб. была признана непосильной для опекунов, в число которых нередко входили несостоятельные граждане и даже дети. В результате было решено вернуться к принципу добровольного самообложения[160]. Необходимо, однако, учитывать слабый размах данной акции: по данным МГК институт попечителей на 1 января 1917 г. охватывал своей деятельностью 3372 пленных, на 1 июля — 6573[161]. К тому же, общественные организации стремились включить в списки только «больных и безродных», много времени и усилий растрачивая на многоразовую проверку социального статуса и материального положения пленных[162]. Подобный индивидуально-адресный вариант помощи был негативно воспринят немецкой стороной. Опасаясь организованного шпионажа, комендатуры удаляли с пакетов сведения об отправителе и получателе и в массовом порядке передавали их лагерным комитетам для распределения среди нуждающихся.

По инициативе сотрудников МГК к активному участию в деле помощи военнопленным привлекались представители творческих профессий, включая именитых мастеров. К примеру, скульптор Н.А. Андреев к выходу одного из литературных сборников разработал композицию «Лев в оковах», а художник В.И. Суриков передал в МГК одну из своих картин с подписью «В пользу русских пленных за границей». В этом же издании князь Е.Н. Трубецкой апеллировал к чувству национальной гордости: «…забвение о тех, которые понесли за нас величайшие жертвы и в тяжком плену не перестают страдать за родину, есть признак упадка и омертвения национального чувства. Наше пассивное отношение к ужасам германского плена учитывается в Германии как предвестник той малодушной покорности, с какою мы по окончанию кампании примем наш собственный плен». Суммы, вырученные от распространения сборников и газет, передавались в благотворительные организации на закупку продуктов для военнопленных[163].

Находкой московских благотворительных учреждений стал городской День пленных, впервые проведенный 31 октября 1915 г. и нашедший широкий отклик в среде университетской молодежи, адвокатов, врачей и юристов. Профессора и сотрудники МГК организовали теоретическое освещение вопросов военного плена и необходимости организации помощи. Литераторы и художники (среди них В. Брюсов, А.Н. Толстой, Васнецовы, В.Д. Поленов) передавали в помощь заключенным свои произведения или денежные суммы. Несмотря на то, что по столице «ходило» 3,5 тыс. кружек, основная сумма была пожертвована в виде крупных взносов от товариществ и отдельных предпринимателей[164].

Одним из центров заграничной помощи русским военнопленным стала нейтральная Швейцария. В Берне осенью 1915 г. при ЦК помощи русским гражданам была организована особая секция, которая занималась закупкой продуктов для шести крупных немецких лагерей на средства от МГК: сухарей, конденсированного молока, какао и бульона. Данная организация предпочитала работать не с отдельными пленными, а с лагерными комитетами. Исключение делалось в случаях поступления денежных сумм от просителей из России, предполагавшихся для облегчения участи родственников в плену[165]. В Женеве возник Комитет помощи военнопленным евреям, уделявший особое внимание поддержке выходцев из оккупированных областей Польши и Прибалтики, лишившихся связи с родственниками[166]. В 1916 г. в Лозанне проживающими там представительницами русской элиты при поддержке дипломатов был создан Комитет помощи русским пленным. На частные пожертвования из России, Швейцарии, Франции и Италии, а также на сборы от концертов и денежные переводы пленных и их родственников организация отсылала продукты, одежду, книги и предметы культа в лагеря Центральных держав. В течение года комитету удалось отправить около 50 тонн различных грузов, однако вскоре деятельность была затруднена введенным швейцарскими департаментами ограничением на вывоз продуктов из страны[167].

Множество небольших комитетов были образованы и в других нейтральных странах. К примеру, в Гааге возникла Русская секция помощи военнопленным, действовавшая при финансовой поддержке МГК, а также принимавшая частные заказы из офицерских лагерей[168]. Одна из организаций образовалась в Стокгольме по инициативе жены русского посланника Н.В. Неклюдовой. В 1916 г. здесь возникли польский и латвийский отделы, занимавшиеся поддержкой военнопленных только этих национальностей[169]. Наиболее активным заграничным представительством МГК стал комитет в Копенгагене. Через данную структуру осуществлял свою деятельность и Комитет императрицы[170]. Специальные отделы были сформированы в странах Антанты (например, в Лондоне, Париже, Лионе), где на суммы открытых союзными правительствами кредитов закупались на международном рынке продукты для лагерей[171]. Последние прекратили свою деятельность сразу же после заключения сепаратного мира.

В своей работе в лагерях заграничные комитеты нередко наталкивались на противодействие немецких военных органов. Первоначально Прусское военное министерство (ПВМ) высказало опасение, что производимые офицерами заказы продуктовых пакетов за границей могли бы создать «невыгодное впечатление» у международной общественности о состоянии снабжения в Германии[172]. Строгому контролю подвергалась корреспонденция пленных с комитетами по другим вопросам. Попытки благотворительных организаций выяснить более детально нужды пленных с помощью анкет заканчивались неудачей, так как комендатуры просто не выдавали комитетчикам заграничные послания даже после настоятельных просьб испанских посредников[173].

Масштабом и характером деятельности среди иностранных благотворительных организаций выделялся американский Союз молодых христиан (YMCA). Помимо материальной поддержки, целью данного учреждения было стремление «оказать русским военнопленным такую помощь, которая дала бы им возможность самостоятельно встать на ноги». В организованных YMCA школах обучали «портняжному, столярному, переплетному и другим ремеслам…. стремились скрасить монотонность жизни военнопленных разумными развлечениями»[174]. В лагере Вормс пациенты лазарета получили от Союза краски, граммофон, настольные игры и столярные инструменты. Здесь же была обустроена школа для неграмотных[175]. В Коттбусе на протяжении целого месяца проходил инициированный YMCA шахматный турнир, в котором участвовало около 40 военнопленных и множество зрителей[176]. Во многих лагерях Союз оборудовал спортивные площадки и закупил инвентарь для занятий теннисом, футболом, крокетом и борьбой[177]. Работники Союза стремились поощрять выбранные пленными комитеты взаимопомощи.

В газетах YMCA осуществлялась активная пропаганда необходимости гигиенических и санитарных мероприятий, борьбы с распространением венерических заболеваний и алкоголизмом. Кроме того, издания содержали практические советы по полезному использованию лагерного досуга для изготовления занимательных вещиц из бытового мусора: консервных коробок и посылочных ящиков[178]. Мероприятия Союза по оказанию помощи всегда сопровождались миссионерской деятельностью: распространялись тексты о необходимости веры в Христа, переведенные на русский язык религиозные песни. По признанию самих заключенных, «Союз возродил в них потерянную веру в Бога и людей»[179].

YMCA продолжал свою деятельность и после Октябрьской революции. В сотрудничестве с ВЗС и ВСГ американское благотворительное учреждение занималось устройством питательных пунктов на пути следования возвращавшихся из Германии русских военнопленных. В программу мероприятий Союза было включено устройство при госпиталях парикмахерских, библиотек, читален, помещений для музыки, общественных игр, кинематографов и концертов, раздача табака[180].

Интенсивное использование военной пропагандой стран-участниц образа военнопленных, страдающих от произвола противника, породило настоятельные требования общественности предпринять определенные шаги для улучшения их положения. В 1915 г. по инициативе российской вдовствующей императрицы Марии Федоровны и МККК, а также при посредничестве Датского Красного Креста государства-противники на Восточном фронте договорились об обмене делегациями для осмотра лагерей военнопленных[181]. Опасения сторон, что подобные инспекции могут быть использованы противником в целях военного шпионажа, привели к включению в состав комиссий женщин — сестер милосердия, казавшихся в меньшей степени склонными к разведывательной деятельности. В целом за период войны в германских лагерях побывало шесть делегаций, каждая из которых состояла из русской сестры милосердия, представителя Датского Красного Креста и сопровождающего их немецкого офицера.

В обязанности сестер входило проведение бесед с пленными, передача их жалоб комендатурам немецких лагерей и командованию армейских корпусов, им было доверено распределение между пленными крупной суммы денег, а также право (пусть формального) выступления в ПВМ. При подготовке поездки немецкие военные органы исключили из маршрута посещений рабочие команды прифронтовых областей и агитационные лагеря. С целью скрыть от международной общественности и, прежде всего, от русского правительства факт привлечения военнопленных к работам на военных предприятиях, немецкие военные органы тратили неимоверные усилия по перемещению солдат, задействованных когда-либо на подобных работах или получивших увечья на производстве, из одного лагеря в другой на время пребывания там инспекции[182]. Возможно, подобные мероприятия были излишни, так как в завершающем выступлении в Берлине сестры милосердия отказались обращаться к теме принудительного труда, отметив: «Что касается часто высказываемых жалоб о привлечении военнопленных к работам, приносящим вред их родине, мы не будем углубляться, так как это понятие во время настоящей войны полностью изменило свой характер»[183].

Большинство командированных в Германию и Австрию сестер принадлежали к русской традиционной элите. По обычаю предвоенной эпохи первые поездки сопровождались многочисленными приемами в домах местных аристократов и в императорском дворце. Это вызвало столь жесткую критику русской общественности, что из программ последующих делегаций подобные визиты были исключены[184]. Подбор состава инспекционных комиссий привлекает внимание и по другой причине. С первой делегацией в Германию отправилась вдова командующего генерала Наревской армии Е.А. Самсонова, которая с согласия немецкой стороны наряду с посещениями лагерей занималась поисками захоронения своего мужа А.В. Самсонова и последующим вывозом его останков в Россию. Во второй состав комиссий вошли сестры милосердия А.В. де Витт и 3. Клюева — жены пленных генералов, содержавшихся в лагерях Бишофсверд и Кенигштейн[185].

В ходе визита ПВМ пошло навстречу настоятельным просьбам сестер милосердия Клюевой и де Витт, разрешив им часовое свидание с мужьями наедине. В качестве условия для встречи генералы должны были подписать обязательство следующего содержания: «В случае разрешения свидания с моей супругой, для свободного разговора с ней, я сим письменно отдаю честное слово на то, что не буду передавать моей супруге никаких писем или бумаг, ни от себя, ни от других военнопленных, буду разговаривать с супругой исключительно о личных и семейных делах, касающихся только родственных мне лиц, не буду распространять между военнопленными лагеря никаких известий о военных делах или предприятиях, узнаваемых мною в течение разговора от моей супруги»[186].

Однако вскоре немецкие военные органы обнаружили, что посещения сестер оказывают отрицательное воздействие на военнопленных солдат. Последние по окончании бесед со своими соотечественницами, проходившими в соответствии с международными соглашениями без свидетелей, стали массово отказываться от работ. К тому же цензура писем генералов Н.А. Клюева и Л.В. де Витта к женам продемонстрировала немецкой стороне, что ни офицеры, ни сестры не собираются сообщать в России о положительной стороне содержания военнопленных в Германии. Клюев даже призывал сестер выступить с требованием прекращения взаимных репрессий, ухудшающих и без того безысходное положение военнопленных. Берлин счел бессмысленными дальнейшие реверансы в сторону русских комиссий и собирался отказать Клюевой в последнем свидании с мужем. Тем не менее, после эмоционального обращения сестры, что ей невыносимо тяжело быть рядом с супругом и не иметь возможности попрощаться с ним до конца войны, а может быть, и навсегда, третья встреча все же состоялась[187].

Возвращавшиеся из инспекционных поездок сестры принимались вдовствующей императрицей и сообщали ей о своих наблюдениях[188]. Отчеты и дневники публиковались в изданиях РОКК и в отдельных брошюрах[189]. Однако сведения о тяжелом положении пленных были в большей степени использованы в целях пропаганды, чем для организации планомерной помощи. Более весомыми были последствия на местах, где сами пленные свидетельствовали об улучшении режима и повышении внимания комендатуры к жалобам заключенных на произвол охраны. Кроме того, делегаты Датского Красного Креста, входившие в состав комиссий, активизировали свою деятельность по организации поддержки русских военнопленных[190]. В целом же взаимные визиты сестер милосердия в лагеря, состоявшиеся в результате соглашения между монархиями на Восточном фронте, представляются скорее пережитками аристократической традиции ведения войны и являются яркой иллюстрацией непрямолинейного движения к войне тотальной.

После Февральской революции общественные организации в унисон с новой властью обвинили в неудачах помощи русским военнопленным прежний режим. МГК, начавший выпуск специального журнала «Русский военнопленный», утверждал, что «…старая власть, вставшая на точку зрения, с которой страдалец за родину, пленный казался ей чуть ли не синонимом изменника родине, чрезвычайно отягощала эту трагедию [положение военнопленных — О.Н.]. Работа по организации и осуществлению помощи русским военнопленным протекала в полном безмолвии, вырванная из бодрящей атмосферы гласности и народного сочувствия, натыкаясь на многочисленные и всякого рода препятствия»[191]. Неспособность уже нового правительства обеспечить пленным должную поддержку также объяснялась последствиями политики царского режима, обусловившей существование множества ведомств и несогласованность их усилий. После февраля 1917 г. вопрос о помощи военнопленным рассматривался общественными организациями как одно из возможных полей сотрудничества с новой властью. В Декларации Первой российской конференции работников РОКК провозглашалось намерение «усилить заботы о пленных товарищах, братьях и друзьях наших» и «поспешить на помощь правительству нашим опытом и знаниями на фронте, в тылу и в лагерях военнопленных»[192]. Общественные организации пытались готовить военнопленных к возвращению в свободное отечество, для чего распространяли в лагерях тематические брошюры[193].

Принципиальных изменений в порядке финансирования и организации помощи все же не произошло. Уже в конце марта 1917 г. сенатор А.Д. Арбузов, сотрудник ликвидированного Центрального комитета помощи военнопленным, докладывал на заседании ГУ РОКК об отсутствии денежных средств на счетах организации и о необходимости продовольственной помощи военнопленным, приостановка которой грозила последним голодным вымиранием. На основании этого РОКК направило Временному правительству ходатайство об отпуске 4 млн руб., причем оно содержало просьбу об ускорении решения и выдаче аванса в обход Межведомственного совещания. Несмотря на повторные личные обращения графа П.Н. Игнатьева к отдельным членам правительства, вплоть до начала мая запросы оставались без ответа. Полученная позже от Г.Е. Львова бумага настаивала на соблюдении порядка рассмотрения вопроса согласно правилам, установленным еще в январе 1915 г.[194] В свою очередь, товарищ министра финансов обратил внимание РОКК на тот факт, что материальная помощь военнопленным не была осуществлена даже тогда, когда в деле участвовала бывшая императрица, намекая, что в данный момент подобные мероприятия тем более невозможны[195].

[126] Первым документом, затрагивающим вопросы плена, стало «Положение о военнопленных» от 16 октября 1914 г. Основная часть статей в нем была посвящена различным аспектам содержания солдат и офицеров противника, и только п. 4 ст. 20 касался собственных пленных в связи с регламентацией функционирования Справочного бюро о военнопленных. См.: Альбат Г.П. Сборник международных конвенций и правовых распоряжений о военнопленных. — М., 1917. С. 48, а также Moritz У. Zwischen Nutzung und Bedrohung. Die russischen Kriegsgefangenen in Oesterreich-Ungarn (1914–1921). Bonn, 2005. S. 145, 147.

[127] РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 745, л. 149. А. Куропаткин М. Алексееву, 26.5.1916.

[128] Там же. ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 272, М. Алексеев М.Д. Горемыкину, 1915 г.

[129] Цит. по: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 179.

[130] См.: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 167, 170, 183., Переписка ГУ ГШ с ГУ почт и телеграфов, июль-август 1915 г.

[131] Там же, л. 182, ГУ ГШ, 7 июля 1915 г.

[132] ВЗС. О помощи находящимся в плену русским воинам. — М., 1915. С. 14.

[133] См.: Вестник права. 1915. № 49.

[134] См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп. 1, д. 3, л. 118, Военному цензору г. Троицка. Секретно, 3.06.1916.

[135] См., например: РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 745, л. 149, А. Куропаткин М. Алексееву, 26.5.1916; а также Зауральский край. 1916. 20 апр; 1917. 24 мая/ Суржикова Н.В. Коллизии уральского плена в зеркале региональной печати (1914–1917) // Проблемы отечественной истории: источники, историография, исследования. — СПб., 2008. С. 90–121.

[136] См.: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 336.

[137] См.: Овчинников И.А. Центральное справочное бюро о русских военнопленных, находящихся в неприятельских странах. Пг., 1916.

[138] Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 145.

[139] Цит. по: Наш вестник. 1915. № 34.

[140] Жданов Н. Русские военнопленные. С. 174.

[141] Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 115.

[142] Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 145.

[143] Значительно позже подобную аккредитацию сумел получить Центральный комитет РОКК. См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. PKMIN, 12.1915.

[144] РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 8, л. 1, Московский городской комитет помощи военнопленным, 1916 г.

[145] Русский военнопленный. 1 июня 1917 г. № 2. С. 2.

[146] РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 5, л. 1-31, Переписка и ответы на просьбы русских военнопленных, 1916–1917 гг.;д. 7, л. 63. Журнал дел и документов сестры милосердия А. Тарасевич, 1916–1917 гг.

[147] Там же, д. 6, л. 2. Журнал просьб военнопленных, 1916 г.; д. 20. л. 5-11. Подготовительные документы и Резолюция съезда общественных организаций по вопросам правовой защиты интересов военнопленных и их семейств, 1917 г.; д. 22, л. 8–9. Доклад о деятельности юротдела МГК, 1917 г.

[148] Там же, ф. 12564, оп. 1, д. 985. Плакат Отдела помощи военнопленным при ГК ВЗС; ф. 12593, оп. 1, д. 2064, л. 2, Положение об отделе помощи русским военнопленным при ВСГ, 1915 г.

[149] ГК ВЗС. Циркулярно. В губернские, уездные и областные комитеты ВЗС. 19 ноября 1915 г.; ВЗС. О помощи находящимся в плену русским воинам. — М., 1915; ВЗС. Отдел помощи ВП. Обращение Главного комитета ВЗС ко всем земским комитетам организовать на местах постоянный сбор сухарей. — М., 1915; ВЗС. Об организации помощи русским ВП. В губернские, уездные и областные комитеты ВЗС. — М., 1915; ГК ВЗС. Отдел помощи военнопленным. 3 августа 1916 г. Циркулярно. В Губернские, областные и уездные комитеты ВЗС.

[150] ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а, д.66, л. 5, в ГУ ГШ. 12.4.1916; ф. 3341. оп. 1, д. 223, л. 8-55. Переписка ЦК помощи военнопленным с местными организациями, 1917 г.

[151] См.: Там же, ф. Р-199, оп. 1, д. 12, л. 1. Устав общества Герцена, принятый 29.9.1917; ф. Р-6169, оп. 1, д. 76, л. 1. В отдел помощи русским военнопленным в Лозанне, 30.06.1916.

[152] См.: Русские ведомости. 1915. 8 апр., 20 апр.

[153] B3C. В плену. О помощи находящимся в плену русским солдатам. 1915 г. С. 3–14.

[154] ВСГ. Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. 1915 г.

[155] См.: Вестник права. 1915. № 49: Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145–151.

[156] Вестник Красного Креста. 1916. № 5. С. 1578–1592.

[157] См. например: Суржикова Н.В. Отдел помощи российским военнопленным в Екатеринбурге в годы Первой мировой войны (февр.1915-март 1917) // Шестые Татищевские чтения. Екатеринбург, 2006. Т. 1. С. 347–355.

[158] См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 223, л. 8-55. Бакинское отделение союза родных и близких военнопленных, 1917 г.; РГВИА, ф. 12593, оп. 1, д. 2065, л. 1. Отчет Рыбинского местного отдела ВСГ помощи русским военнопленным. Январь 1917-май 1918 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6913. PKMIN, 10.11.1916. Anfragen provinzialer Hilfsvereine für Kriegsgefangene; HStA Stuttgart — M 77/1, Bue. 916, PKMIN, 21.07.1918.

[159] РГВИА, ф. 12593, оп. 1. д. 2069, л. 1–5. Переписка с отделом общения русского солдата о попечении нуждающихся военнопленных, 17.8.1916-3.9.1916.

[160] Там же, ф. 12593, оп. 1. д. 2057, л.1–4. Переписка отдела помощи ВСГ с Новороссийским комитетом, 1916 г.

[161] Русский военнопленный. 1917. № 3. С. 2.

[162] РГВИА, ф. 12593, оп. 1, д. 2068, л. 1. Омский комитет ВСГ, 1917 г.

[163] См.: Полон. Пг., 1916; В помощь пленным русским воинам. — М., 1916.

[164] См.: Вестник права. 1915. № 49; Русские ведомости. 1915. 6 окт., 28 окт., 29 окт., 1 ноября, 1916. 27 янв.

[165] ГАРФ, ф. Р-6171, оп. 1, д. 1, л. 4–5, Обращения в русскую секцию Бернского комитета помощи военнопленным. 21.11.1916; 27.6.1917. К.Митце приходит к выводу о незначительном объеме деятельности данной организации по помощи русским военнопленным. См.: Mitze К. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 355.

[166] ГАРФ, ф. Р-6402, оп. 1, д. 1, л. 1-46, Отчеты и доклады комитетов помощи русским военнопленным в Швейцарии за 1914–1916 гг.

[167] См.: Годовой отчет Комитета помощи русским пленным группы Лозанна-Уши, апрель 1916 — апрель 1917 г.

[168] Русские ведомости. 1915. 31 окт.

[169] См.: РГВИА, ф. 13798, оп. 1, д. 1, л. 1–6, Русский комитет помощи военнопленным в Стокгольме; HStA Stuttgart, М 1/6, Bue. 1425. PKMIN, 13.10.1916.

[170] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr.6958. Russisches Komitee in Kopenhagen, 7.2.1916.

[171] РГВА, ф. 79, оп. 1, д. 2, л. 2, Журнал заседаний ЦК по делам о военнопленных при ГУ РОКК, 15.09.1917.; SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.544; Kommandantur Bautzen, 3.1918.

[172] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. Kommandantur Doebeln. 29.11.1915; Nr. 6979. Lager Doebeln. 2.2.1917.

[173] BayHStA. M Kr., Nr. 12912. PKMIN, 23.7.1916; SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6969. Inspektion des XII. und XIX. A.K.16.10.1915; Lager Doebeln. 5.3.1917.

[174] Руль. 1920. 20 февр.

[175] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 4, 17. Лазарет л. Вормс секретарю Союза молодых христиан г-ну Парте, 1916 г.

[176] Там же, л. 8. Отчет первого русского шахматного турнира, организованного союзом для пленных лагеря Коттбус. 16.12.1916.

[177] Там же, л. 127; л. 151. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях военнопленных, 1917 г.

[178] Вестник военнопленного. Издание комитета Всеобщего союза юношеского христианского соединения. № 21.

[179] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 152, 153. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях военнопленных, 1917 г.

[180] РГВИА, ф. 12593, оп. 1. д. 189, л. 39. Всем губернским уездным комитетам и учреждениям ВЗС и ВСГ о деятельности Союза молодых христиан, декабрь 1917 г.

[181] Более подробно об истории комиссий. См.: Нагорная О. Военный плен и гендерные стереотипы: воспоминания сестер милосердия в российской дискуссии о войне (1914–1917) / Война и общество (К 90-летию Первой мировой войны). — Самара, 2004. С. 112–119: Нахтигаль Р. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия Центральных держав в 1915–1917 гг./Опыт мировых войн в истории России. Челябинск, 2007. С. 83–94.

[182] См.: SaechsHSta, 11248. Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081, PKMIN, 7.7.1916; BayHStA. Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr.546, 22.6.1916, PKMIN, 14.6.1916.

[183] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 7081. PKMIN, 28.10.1916.

[184] Подробнее см.: Нагорная О. Военный плен и гендерные стереотипы… С. 112–119.

[185] Примечательно, что подобная практика полностью вписывается в контекст Восточного фронта. К примеру, Р. Нахтигаль по поводу австрийских комиссий также отмечает, что «концентрация родственных связей (сестер милосердия) с содержавшимися в России пленными придавала миссии характер семейной встречи представителей старой Австрии в Сибири». См.: Нахтигаль Р. Осмотр лагерей военнопленных. С. 89.

[186] SaechsHStA, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081. Daenisch-russi-sche Rote Kreuz Kommission. 30.7.1916.

[187] См.: Ebenda, PKMIN, 1.8.1916.

[188] Вестник Красного Креста. 1916. № 10. С. 3476.

[189] См.: Казем-Бек П.А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей военнопленных. Пг… 1917; Тарасевич А.В. Отчет по обследованию лагерей и мест водворения русских военнопленных в Австрии и Венгрии. — М., 1917; Шуберская Е.М. Доклад о положении военнопленных в Германии. Пг., 1917; и др.

[190] См., например: Военнопленные врачи. С. 30. Визиты австрийских и немецких сестер милосердия в российские лагеря привели к значительному улучшению положения пленных этих национальностей, благодаря информированию правительств враждующих государств и интенсификации акций помощи со стороны Германии, Австро-Венгрии и нейтральных держав. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront.

[191] Русский военнопленный. 1917. № 1. С. 1–4.

[192] РГВИА, ф. 12675, оп. 1, д. 42, л. 51. Декларация Первой российской конференции работников Красного Креста. 3.6.1917.

[193] ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 84. Союз молодых христиан в ЦК по делам военнопленных, 3.8.1917.

[194] См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 214, л. 2-35. Переписка ЦК по делам военнопленных при РОКК и Министерства финансов, апрель-июль 1917 г.

[195] См.: там же. л. 34.