Через месяц популярный журнал «Кольерс» (Collier's Weekly) опубликовал статью «Диалог с планетами» (Talking with the Planets, 1901), где Тесла утверждал, что можно построить аппарат, который «при затратах энергии, не превышающих 2000 лошадиных сил», будет способен передавать «сигналы на планету, например, на Марс, так же точно и уверенно, как мы сейчас посылаем сообщения по телеграфу из Нью-Йорка в Филадельфию». Кроме того, инженер поделился своими впечатлениями о полученных извне сигналах: «Никогда не смогу забыть первые ощущения, которые испытал, когда до моего сознания дошло, что я наблюдал нечто, возможно, имеющее непредсказуемые последствия для человечества, и ощутил себя присутствующим при рождении нового знания или при откровении великой истины… На современном уровне развития не будет непреодолимых препятствий для создания машины, способной передать сообщение на Марс, не возникнет и больших трудностей в фиксировании сигналов, переданных нам обитателями этой планеты, если они окажутся квалифицированными электротехниками. Если связь будет когда-нибудь установлена, пусть даже в самой примитивной форме, например, просто в виде последовательного ряда чисел, прогресс в области коммуникации, наполненной большим смыслом, будет стремительным. Абсолютная уверенность в получении и взаимном обмене сообщениями будет достигнута, как только мы сможем отреагировать числом „четыре“, отвечая на сигнал „один, два, три“. Если бы марсиане или обитатели любой другой планеты послали нам сообщение, они сразу бы поняли, что мы получили их послание сквозь бездну пространства и отправили ответ».
Тесла в то время уже пользовался славой эксцентричного гения электротехники, и его заявление вызвало широкое обсуждение. Одним из первых откликнулся Эдвард Холден, бывший директор Ликской обсерватории, в статье «Что мы знаем о Марсе» (What We Know about Mars, 1901): «Никола Тесла объявил: он „почти“ уверен в том, что определённые помехи в работе его аппарата возникают из-за электрических сигналов, полученных из какого-то источника за пределами Земли. Он говорит, они приходят… с Марса… [Однако] правило здравого рассуждения предполагает изучение всех вероятных причин необъяснимого явления, прежде чем ссылаться на невероятные. Каждый экспериментатор скажет: он „почти“ уверен, что мистер Тесла допустил ошибку, и возмущения, о которых идёт речь, возникают из-за [электрических] токов в воздухе или земле».
Нью-йоркский журнал «Современная литература» (Current Literature) был даже более категоричен, перейдя на личности: «Свидетельства, на которых мистер Тесла основывает удивительную уверенность, что он обнаружил сигнал с родственной нам планеты, обычно рассматриваются как нелепые… Он всегда делает открытия, которые никогда ни к чему не приводят. Он пользуется большой известностью как электротехник, но не создал ничего в области электроприборов, что было бы полезно людям… Его труды и интервью хороши для читателей с богатым воображением, но они никогда не перерастают в нечто более осязаемое, чем фантазии».
Несмотря на критику, Никола Тесла продолжал работу над созданием «генератора мощных электрических возмущений».
Он напоминал о своей идее на страницах газеты «Нью-Йорк таймс» 15 января 1905-го (статья An Interplanetary Telephone), 23 июня 1907-го (Can Bridge the Gap to Mars) и 23 мая 1909 года (How to Signal to Mars). В последнем сообщении Тесла утверждал, что фактически установил связь с Марсом, отправив в космос мощные сигналы: «В Солнечной системе Венера, Земля и Марс представляют соответственно молодость, половозрелость и старость… Цивилизация опирается на развитие инженерии. Сила гравитации на Марсе составляет всего две трети от силы земного притяжения, поэтому все проблемы механики должны были решаться намного проще, тем более электротехнические. Поскольку планета намного меньше, контакты между индивидуумами и взаимный обмен идеями должны были происходить гораздо быстрее, и есть много других причин, по которым разумная жизнь на этой планете должна быть превосходящей в своём развитии. Безусловно, у нас нет абсолютных доказательств того, что Марс обитаем. Прямолинейности каналов, которую приводили в качестве убедительного указания на этот счёт, недостаточно… Моя личная вера [в обитаемость Марса] основывается на слабых планетных электрических возмущениях, которые я обнаружил летом 1899 года и которые, согласно моим исследованиям, не могли исходить от Солнца, Луны или Венеры. Последующие исследования убедили меня, что они, должно быть, исходили с Марса… В моих опытах 1899 и 1900 годов я уже производил на Марсе возмущения несравненно более сильные, чем те, которые могли бы быть достигнуты любыми отражателями света, какими бы большими они ни были».
Под влиянием разговоров о возможности установления радиосвязи с Марсом появились ещё более экзотические проекты. Например, в 1909 году знакомый нам профессор Дэвид Тодд, участник лоуэлловской экспедиции в Чили и большой поклонник идеи обитаемости Марса, предложил поднять на воздушном шаре «самые чувствительные приёмники беспроводного телеграфа», чтобы уменьшить влияние атмосферы на приходящие из космоса сигналы. Тесла отнёсся к проекту весьма скептически: «Применение такого способа не даст никакой существенной выгоды, так как все преимущества высоты тысячекратно уменьшатся невозможностью применения мощных высококлассных передающих и принимающих устройств».
У Тодда ожидаемо ничего не получилось, и к обсуждению гипотетических марсианских сигналов вернулись только через десять лет. На этот раз Гульельмо Маркони, который к тому времени обрёл всемирную известность, в интервью «Нью-Йорк таймс», опубликованном 20 января 1919 года, отвечая на вопрос, верит ли он в вечность «волн эфира» (т. е. радиоволн), сказал: «Да, верю. Сообщения, которые я отправил десять лет назад, ещё не достигли некоторых ближайших звёзд. Когда они прибудут туда, почему они должны останавливаться?.. Общение с разумными существами на других звёздах когда-нибудь может стать возможным, и поскольку многие планеты намного старше нашей, существа, которые там живут, должны обладать информацией, представляющей для нас огромную ценность». Затем, слегка поколебавшись, Маркони признался, что часто «получал сильные сигналы из эфира, которые, казалось, исходили из какого-то места за пределами Земли и которые могли предположительно прийти со звёзд». Интересно, что на следующий день та же газета опубликовала редакционную статью «Оставь звёзды в покое» (Let the Stars Alone), в которой критиковалось желание итальянского радиоинженера вступить в контакт с жителями других миров: «Есть многое в природе, что и не снилось нашим мудрецам[6], но было бы лучше познать её своим собственным медленным и сбивчивым путём вместо того, чтобы получить знания, к которым мы не готовы, от высших разумных существ».
Хотя поначалу итальянец был осторожен в оценке происхождения сигналов, вскоре он уверился в их «инопланетнос ти». 27 января 1920 года в новом интервью Маркони заявил, что они поступают одновременно на радиоприёмники в Нью-Йорке и Лондоне, напоминают «морзянку», но не поддаются расшифровке. Он не высказался определённо, кто посылает сигналы, и на страницах газеты развернулась дискуссия, продолжавшаяся почти ежедневно до конца апреля. Радиоинженеры были уверены, что приёмники регистрируют не разумные сообщения, а помехи, создаваемые Солнцем. Некоторые из учёных, впрочем, поддержали Маркони, указывая, что если сигналы периодически повторяются, то они однозначно имеют искусственную природу. Сообщалось, что Военно-морское министерство США (Navy Department) с его передовой системой радиосвязи придерживается непредвзятого подхода, причём интерес к феномену явно перевешивал скептицизм. Известный американский изобретатель-электротехник Карл (Чарльз) Штейнмец отрицал, что сигналы приходят с Марса или со звёзд, но «если Соединенные Штаты приложат усилия для отправки сообщений на Марс с такими же усердием и тщательностью, с какими мы вступили в войну, то не исключено, что этот план [установления контакта с инопланетянами] будет успешно реализован». Чарльз Эббот, директор Смитсоновской астрофизической обсерватории, предположил, что источник загадочных сигналов – Венера, поскольку на Марсе из-за суровых условий вряд ли есть жизнь.
Дискуссия вокруг заявления Маркони перекинулась в Европу. 2 февраля «Нью-Йорк таймс» процитировала Альберта Эйнштейна, который заявил, что верит в обитаемость планет, но принимаемые сигналы наверняка вызваны либо атмосферными возмущениями, либо экспериментами с земными беспроводными системами. И добавил, что если бы инопланетяне попытались связаться с Землей, то они, скорее всего, воспользовались бы световым прибором.
Через две недели журнал «Сайнтифик Америкэн», проанализировав обсуждение, подвёл промежуточный итог: «Маркони публично заявил, что сигналы из-за их исключительно длинной и фиксированной длины волны, а также их заметного сходства с азбукой Морзе наводят на мысль, что они, возможно, генерируются в каком-то месте за пределами Земли, а если и так, то, скорее всего, на Марсе. На данный момент, когда многочисленные вчерашние мечтания стали суровой реальностью, было бы безрассудно сходу опровергать заявление Маркони, ибо определённо, нет никаких явных доказательств того, прав он или нет в своей гипотезе… Обращаясь к другой стороне вопроса, мы находим объяснения этим фактам, которые снижают вероятность марсианского происхождения сигналов.
Радиостанция на Эйфелевой башне в Париже, некоторые из наших военно-морских станций и других, оборудованные для приёма исключительно длинноволновых передач, сообщают, что они не слышали сигналов, на которые ссылается Маркони, хотя искали их. То, что сигналы вызваны атмосферными возмущениями или, возможно, солнечными пятнами, кажется наиболее правдоподобным объяснением».
Интерес самого Маркони к межпланетным контактам достиг пика во время его путешествия из английского Саутгемптона в Нью-Йорк на яхте «Электра» (Elettra). Плавание проходило с 23 мая по 16 июня 1922 года, и всё это время итальянский радиоинженер вёл на борту серию испытаний по приёму и передаче сигналов сквозь межпланетное пространство. Результаты, очевидно, его разочаровали, поскольку по прибытии в США Маркони ничего не рассказал об экспериментах коллегам.
Скептицизм научного сообщества по отношению к заявлениям Теслы и Маркони о сигналах из космоса был обусловлен не только фантастичностью самой гипотезы (ведь многие верили в наличие высокоразвитой жизни на Марсе), но и сомнениями в способности радиоволн проникнуть в космос. Дело в том, что в 1902 году английский учёный-самоучка Оливер Хевисайд и американский инженер-электрик Артур Кеннели высказали предположение о существовании на высоте около 80-100 км слоя ионизированных частиц, непроницаемого для радиосвязи. Практические эксперименты подтвердили теорию. Слой Кеннели – Хевисайда стал благом для новых средств коммуникации, помогая за счёт отражения сигнала осуществлять трансляции на значительные расстояния, но оказался очевидным препятствием для установления контактов с внеземными существами.
Впрочем, существовали теоретические предпосылки и для его преодоления. Вот что в статье «Можем ли мы связаться по радио с планетами?» (Can We Radio the Planets? 1927) писал известный американский изобретатель и издатель фантастики Хьюго Гернсбек: «Согласно исследованиям известного учёного Хевисайда, верхние слои нашей атмосферы проводят электричество вследствие ионизации, причём эта ионизация так велика, что радиоволны отражаются от этого слоя. Таким образом кажется невозможным проникнуть радиолучом за пределы нашей Земли. Это, может быть, правильно, когда идёт речь о применении радиоволн длиною от 15 до 25 000 м. Но я глубоко уверен в том, что более короткие волны (вероятно, ниже 2 м ) проявляют совсем другие свойства… Мы знаем, что радиоволны совсем не так электромагнитно активны, как световые или тепловые волны. А идя ещё ниже по шкале длины волн (по возрастающей частоте), я уверен, что мы придём к таким волнам, которые проникают сквозь слой Хевисайда».
Возможность создания устройств, способных передавать сигнал за пределы атмосферы, обсуждали и другие специалисты. Например, пионер американского радио Хайрем Максим в книге «Место жизни в космосе» (Life's Place in the Cosmos, 1933) утверждал, что способ построения межпланетной связи неизбежно будет найден, и поскольку инопланетяне, обогнавшие нас на пути прогресса, наверняка уже используют его, нам стоит ожидать быстрого вступления в контакт: «Мы ещё недостаточно развиты, чтобы знать, подают ли нам сигналы другие разумные существа или нет… Вероятно, среди их достижений есть своего рода космический каталог, в котором перечислены солнца со спутниками, где, предположительно, может существовать жизнь в течение достаточно долгого времени, чтобы появились создания, способные воспринимать межзвёздный радиосигнал. В этот каталог, без сомнения, попала и наша Земля. Если мы допускаем такую возможность, то должны также признать вероятность, что в настоящее время нам подают сигнал, но нам не хватает знаний для его понимания».
Все, кто верил, что скоро появятся технические средства для организации космической радиосвязи, оказались правы. Ждать выхода за пределы атмосферы оставалось совсем недолго, только вот этот прорыв принёс и новые разочарования.
3.1. Закат Марса
В 1920-е годы наука окончательно отказалась от теории каналов как обоснования существования инопланетян; причём учёные в большинстве полагали, что тёмные линии на поверхности Марса – оптическая иллюзия.
Верность идеям Персиваля Лоуэлла сохранили лишь немногие, среди которых были сотрудники его обсерватории Эрл Слайфер и Уильям Пикеринг. Последний настолько увлёкся ксенологией, что находил жизнь даже на Луне. К примеру, в одной из статей, посвящённых наблюдениям за большим кратером Эратосфен (Eratosthenes), он объяснял замеченные им изменения пятен на поверхности миграциями внеземных насекомых: «Пытаясь найти убедительные аргументы за или против существования жизни на Луне, я обязательно изучал не только маршруты, по которым она, по-видимому, перемещается, но и причины, по которым можно было бы ожидать её перемещения. Время от времени многочисленные земные животные, такие как тюлени, лемминги, птицы, лосось, угри и саранча мигрируют. Их мотивы, по-видимому, могут быть только двух видов: либо в поисках пищи, как у леммингов, птиц и саранчи, либо для того, чтобы, подобно тюленям и рыбам, размножаться. Мы не знаем, как питаются лунные стаи… Но имеет смысл привести здесь выводы о возможной причине миграции… Представляется вероятным, что жизнь отдельных мигрантов коротка – всего лишь половина лунного цикла или четырнадцать земных дней… Как и в случае с саранчой, тёмный рой, по-видимому, не возвращается к месту своего рождения… Это, должно быть, поток, переносящий свои яйца для следующего лунного цикла и откладывающий их на хранение… завершая таким образом круговорот жизненного путешествия». Как видите, Пикерингу хватало даже небольших различий в наблюдаемой лунной поверхности, чтобы сделать сенсационные выводы.
Что касается Эрла Слайфера, то он продолжал фотографировать Марс, получив более ста тысяч снимков, охватывающих двадцать семь противостояний между 1905 годом и смертью учёного в 1964 году. При этом Слайфер активно отстаивал реальность каналов, а его карта планеты конца 1950-х была принята Военно-воздушными силами США в качестве официальной при проектировании миссий на Марс.
Остальные наблюдатели предпочли заниматься уточнением физических характеристик планеты и поиском гипотетической растительности. Согласно кинетической теории газов, атмосфера Марса должен быть очень разрежённой. Из-за того, что его притяжение намного меньше земного, любые молекулы, которые достигают скорости 5 км/с, со временем улетят в космос. Планета, как ожидалось, потеряла весь водород, но сохранила более тяжёлые газы, наподобие азота, кислорода и водяного пара. Их соотношение предполагалось таким же, как и на Земле: 78 % – азот, 21 % – кислород, и 1 % – другие газы, включая аргон и водяной пар. Конечно, гипотезу следовало подтвердить или опровергнуть фактами.
Французский астрофизик Жерар Анри де Вокулёр по итогам своих наблюдений за изменениями яркости пятен на поверхности планеты, которые он приводил в работе «Физика планеты Марс» (Physique de la planète Mars, 1951), сделал вывод, что давление у марсианской поверхности составляет 85 ± 4 миллибар (64 ± 3 мм рт. ст.), то есть в двенадцать раз меньше, чем на Земле Казалось бы, у француза были все основания усомниться в возможности жизни на соседней планете, но он утешил тех, кто всё ещё мечтал отыскать марсиан: «Кипение воды при давлении 64 мм начинается при температуре +42°… Поверхность Марса, вероятно, никогда не нагревается до такой температуры». Но и это значение давления оказалось завышенным в четырнадцать раз! Сегодня мы знаем, что оно составляет 6,1 миллибар (4,58 мм рт. ст.). Учёного ввели в заблуждение частицы пыли, которые постоянно присутствуют в атмосфере Марса и рассеивают солнечный свет наряду с газовыми молекулами, поэтому их вклад был ошибочно приписан самой атмосфере.
Рис. 40. Спектры, полученные Уолтером Адамсом и Теодором Дэнхемом для выявления кислорода в марсианской атмосфере: a – спектр Марса, когда он приближался к Земле; b – спектр Солнца; с – спектр Марса, когда он удалялся от Земли; прерывистая кривая на графике показывает, как изменился бы соответствующий участок спектра, если бы соотношение содержания кислорода в марсианской атмосфере к содержанию кислорода в земной атмосфере составляло бы 1/1000. Из книги: De Vaucouleurs G. Physics of the Planet Mars. An Introduction to Areophysics. London: Faber and Faber Limited, 1954.
Что касается её состава, то всерьёз к его изучению подошли только в 1947 году, когда американец нидерландского происхождения Джерард Койпер использовал инфракрасный спектрометр. Расшифровки инфракрасных спектров Марса и Луны показали, что у первого значительно усилена полоса углекислого газа. Поначалу ему отводилась довольно скромная роль второстепенного компонента марсианской атмосферы: например, де Вокулёр полагал, что объём углекислого газа составляет лишь 0,25 % от общего объёма атмосферы; американский планетолог Сеймур Гесс давал больше: 0,35 % в 1958 году и 0,5 % в 1961 году. Академик Василий Григорьевич Фесенков в статье «Марс и органическая жизнь» (1963) утверждал, что «на Марсе в 2–3 раза больше углекислоты, чем в атмосфере Земли», то есть 0,07-0,11 % от общего объёма атмосферы. Однако в модели марсианской атмосферы 1964 года, предложенной Джерардом Койпером и его учеником Тобиасом Оуэном, на долю этого газа приходилось 14 %. Разброс в оценках объясняется тем, что содержание той или иной составляющей в атмосфере планеты зависит не столько от интенсивности его линий в спектре, сколько от принимаемого в расчётах общего давления у поверхности. Если учёный принимает завышенное значение давления атмосферы, то наблюдаемую интенсивность спектральных линий может, по его представлению, создать меньшее количество углекислого газа. Только когда к Марсу добрались космические аппараты, стало ясно, что углекислый газ является основным наполнителем атмосферы – 95 %.
Примерно с такой же динамикой обсуждалось содержание кислорода. Начиная с середины 1920-х годов его поисками занялись Уолтер Адамс и Теодор Дэнхем в обсерватории Маунт-Вилсон. Они использовали для этой цели эффект Доплера: при приближении планеты к нам все линии в её спектре сдвигаются к фиолетовому краю, при удалении – к красному. Были выбраны моменты, когда Марс приближался к Земле со скоростью 13,8 км/с и когда удалялся со скоростью 12,6 км/с. После детальной обработки спектрограмм учёные не обнаружили даже ничтожного изменения в профилях линий кислорода, которое можно было бы приписать марсианскому компоненту. И тогда они сделали вывод, что «количество свободного кислорода, присутствующего в атмосфере планеты, должно быть чрезвычайно малым: определённо менее 1 % и, вероятно, менее 0,1 % от того количества, которое присутствует в атмосфере Земли на том же уровне поверхности».
Двадцать лет оценка Адамса и Дэнхема была единственной. Она вошла в учебники и популярные книги по астрономии того времени, причём ошибочно утверждалось, будто бы учёные обнаружили признаки кислорода в спектре, хотя они лишь указали верхний предел возможного содержания этого газа. В 1956 году астроном Роберт Ричардсон в той же обсерватории Маунт-Вилсон повторил попытку найти кислород и снова получил отрицательный результат; при этом он рекомендовал для решения задачи попробовать поднять с помощью ракеты измерительное оборудование на высоту 100 км, где влияние земного кислорода на спектральные линии близко к нулю. Лишь в 1968 году Майклу Белтону и Дональду Хантену удалось обнаружить в атмосфере Марса признаки молекулярного кислорода в красной части спектра. Его содержание они оценили в 0,3 % от общего объёма, что оказалось близко к реальности: позднее с помощью космических аппаратов было установлено, что доля кислорода составляет 0,2 %.
Марсианскую жизнь попытался «спасти» советский астроном Гавриил Адрианович Тихов, ставший основоположником сначала астроботаники, а затем и астробиологии. Предпосылки к его теории были заложены в 1865 году французом Эммануэлем Лиэ, который, наблюдая сезонные изменения интенсивности и окраски «морей» Марса, предположил, что они покрыты растительностью. В момент своего возникновения гипотеза не получила широкой известности, а позднее её вытеснила теория Лоуэлла. В XX веке она обрела новых сторонников, но, как и многие другие идеи, требовала серьёзного осмысления и проверки. Учёные предложили два пути решения задачи. Первый: надо искать в спектре «морей» Марса тёмную полосу хлорофилла (красящего вещества земных растений), расположенную в красной части спектра. Её поиском занимался Весто Слайфер в обсерватории Лоуэлла, но безрезультатно. Второй путь предполагал использование так называемого «эффекта Вуда». В начале века американский физик Роберт Вуд изготовил фотопластинки, чувствительные к инфракрасным лучам. Растения на его снимках получались белыми, словно присыпанными снегом: причина была в том, что они хорошо отражают инфракрасные лучи. Если бы тёмные области Марса были покрыты растительностью, они выглядели бы белыми или хотя бы светлыми. Но они получились ещё более тёмными, то есть эффект Вуда не наблюдался.
Тем не менее Гавриил Тихов начал активный сбор доказательств в пользу «растительной» гипотезы. Позднее он вспоминал: «В 1860 году впервые учёные заговорили о растительной жизни на Марсе. Разговоры, даже если это разговоры учёных, ещё не научное обоснование… „Есть ли растительная жизнь на Марсе?“ – такова была основная задача, которую мы с Н. Н. [Николаем Николаевичем] Калитиным поставили перед собой, готовясь к наблюдениям планеты в 1909 году. Для решения этого вопроса мы, можно сказать, спустились с Марса на Землю и стали изучать оптические свойства земной растительности, чтобы потом снова вернуться на Марс и сказать, к какому виду земных растений подходит более всего растительный покров „морей“ Марса… Понятно, что в своих исследованиях я пытался открыть поглощение хлорофиллом падающих на растения Марса лучей, но положительных результатов не получил».
[6] Явную отсылку к «Гамлету» Уильяма Шекспира даю в переводе Михаила Вронченко 1828 года.