Конечно, бум вокруг достижений обсерватории Флагстафф и чилийской экспедиции повлиял на дальнейшие наблюдения: сеть прямых линий начинали различать все, кто наводил телескоп на Марс. Но далеко не каждый астроном был готов, как Тодд, признать искусственное происхождение пресловутых каналов. Согласно другим гипотезам, они были трещинами в планетарной коре, глубокими разломами, специфическими вулканическими образованиями или остатками дикорастущих лесов. Публика стала уставать от бесконечных споров и неопределённости по вопросу, который, казалось, давно пора разрешить. Поэтому великое противостояние Марса осенью 1909 года вызвало куда меньший интерес любопытствующих профанов на фоне обострившегося конфликта астрономов.
В начале сентября Уильям Кэмпбелл отправился на гору Маунт-Уитни (высота – 4421 м) и провёл новое сравнение спектрограмм Марса и Луны. И он, разумеется, подтвердил свои выводы 1894 года: следов водяного пара в атмосфере Марса нет.
В то же время к наблюдениям приступил французский астроном греческого происхождения Эжен Мишель Антониади, ученик и помощник Камиля Фламмариона, ставший в 1896 году директором Марсианской секции Британской астрономической ассоциации (Section for the Observation of Mars of the British Astronomical Association). В начале своей научной деятельности он не сомневался в том, что каналы существуют, и обнаружил сорок шесть из них, заняв третье место по продуктивности среди коллег. Однако если судить по отчётам ассоциации, постепенно Антониади начал менять свою точку зрения: например, утверждал, что при работе в обсерватории Фламмариона не разглядел бы и трёх четвертей от числа зарисованных им каналов, «если бы не чудесные открытия профессора Скиапарелли и знание того, что „каналы есть“». Какое-то время он ещё сохранял «верность» каналам, но она была подорвана открытием Лоуэлла сходящихся «отметин» на Венере, что ставило под сомнение объективность существования каких-либо прямых линий на поверхности небесных тел. Решающим событием для пересмотра взглядов стал уход Антониади из обсерватории Фламмариона, который своей верой в обитаемость миров, без сомнения, заражал молодого астронома. В очередном отчёте Марсианской секции, посвящённом наблюдениям противостояния 1903 года, на картах больше нет строгих прямых линий – к аналы выглядят естественными нечёткими образованиями.
Однако Антониади всё ещё колебался, пока в 1909 году не получил возможность изучить соседнюю планету в сильнейший рефрактор Европы – Гранд-Люнет (Grande Lunette) обсерватории Мёдон близ Парижа, который был в два раза сильнее телескопа Лоуэлла. Учёный начал серию наблюдений 20 сентября и записал: «Вид планеты представляет настоящее откровение, и на ней можно рассмотреть поразительное количество подробностей. Тёмные пятна, окрашенные в серо-синеватый цвет, имеют очень неправильные очертания и крайне разнообразные оттенки; никаких признаков геометрии».
Хотя сильнейший рефрактор Европы находился в распоряжении Антониади целых два месяца, атмосферные условия оставались неблагоприятными: только в течение девяти вечеров ему удалось подробно разглядеть планету, причём при сильном ветре и пониженной прозрачности. Но и в те редкие моменты, когда воздух над обсерваторией успокаивался, диск Марса представлял картину неописуемой сложности, которую, по словам Антониади, не сумел бы изобразить ни один художник: «Почва планеты казалась покрытой множеством тёмных узлов и неправильных клеток вперемешку с чрезвычайно нежно-серыми пространствами с волнистыми неправильными прожилками. Во всей этой картине не было ничего геометрического, ничего, что производило бы впечатление искусственно сделанного; весь облик планеты имел совершенно естественный характер».
На получившихся рисунках Антониади можно насчитать до пятидесяти каналов, только они заметно отличаются от каналов Лоуэлла: одни имеют вид бесформенных широких полос, другие «разложились» в ряд неправильных «озер», некоторые оказались просто границей тёмных пятен. Лишь немногие из них кажутся тонкими тёмными линиями, но эти каналы очень коротки и имеют кривую или волнистую форму. Антониади писал: «Если под каналами Марса понимают прямые линии, то каналы, конечно, не существуют. Если же под каналами понимают неправильные, естественные, сложные полоски, то каналы существуют. Нет никакого сомнения, что мы ни разу не видели на Марсе ни одного настоящего искусственного канала».
Конечно, Антониади держал Лоуэлла в курсе своих наблюдений, и тот очень рассчитывал на него, считая членом своей «партии». Результаты, полученные в ходе наблюдений 1909 года, разочаровали бывшего дипломата. Он написал, что большие телескопы преобразовывают детали поверхности других планет в нечто расплывчатое, искажая их. Конечно, это был очень слабый аргумент, говорящий больше о том, кто его выдвинул, чем о реальной проблеме. Лоуэлл остался твёрд в своих заблуждениях. Незадолго до смерти, в ноябре 1916 года, он заявил: «C тех пор, как 21 год назад была впервые выдвинута теория разумной жизни на планете, каждый новый обнаруженный факт был признан соответствующим ей. Не было найдено ни одной вещи, которую она не объясняла бы… Её, конечно, постигла судьба любой новой идеи, которая имеет как счастье, так и несчастье опередить время, возвысившись над ним».
Впрочем, его убеждённости было недостаточно. К 1912 году большинство профессиональных астрономов после бурной полемики пришли к консенсусу по вопросу каналов: теория Лоуэлла была признана ложной, а сами каналы с тех пор рассматривались либо как оптическая иллюзия, либо как некое природное образование. При этом многие из участников дискуссии продолжали верить, что на Марсе, в принципе, могут быть флора и фауна в каких-то примитивных формах, сохранив тем самым за этой планетой статус самого интересного объекта для приложения ксенологических усилий.
Научный мир, отказавшись от теории Лоуэлла, оставлял лазейку для игр воображения, чем не преминули воспользоваться фантасты. Образ Марса в новых повестях и романах ожидаемо изменился: живой активный мир постепенно превратился в пустынную умирающую планету, однако существа, населяющие её, стали выглядеть даже более древними и могущественными, чем кровососущие чудовища Уэллса. И конечно, они должны были давно освоить Солнечную систему – ещё в те времена, когда человечество только начинало строить цивилизацию. На основе этих представлений сформировались идеи палеокосмонавтики, палеовизита и палеоконтакта. В зачаточном варианте они встречались и ранее: например, в романе Хьюдора Генона «Муж Беллоны» (1887) и повести Гаррета Сервисса «Эдисоновское завоевание Марса» (1898), – но в новом веке обрели разнообразие и традицию, оставаясь востребованными по сей день.
В то же самое время активно развивалась криптоисторическая ветвь ксенологии, основанная на вере в существование в глубокой древности могущественных цивилизаций на исчезнувших землях (Атлантида, Гиперборея, Лемурия и Му), представители которых могли либо контактировать с инопланетянами, либо самостоятельно совершать космические путешествия. Примером может служить роман «На соседней планете» (1903) Веры Ивановны Крыжановской, утверждавшей, что её тексты продиктованы ей духом английского графа Рочестера. Сюжет стандартен для прозы такого рода: молодой князь Андрей Шелонский на техномагическом летательном аппарате, которым управлял махатма Атарва, прибывает на Марс, где процветает монархический строй. Там покровительство над Шелонским (здесь его называют Ардеа) берёт маг Сагастос, представляющий оккультное братство, полностью подчинившее своей воле государство «раваллисов». Землянин и марсианин путешествуют по различным странам, используя подводный, наземный и воздушный транспорт, посещают храмы, наблюдают церемонии свадеб, похорон и жертвоприношений многочисленным богам, выслушивают местные предания и легенды.
Шелонский влюбляется в юную жрицу горного народа – «селенитов», но жениться на ней не может: это запрещают местные обычаи. Зато в самого Шелонского влюбляются всевозможные царицы, и в конце концов он становится царём раваллисов, добросердечным и справедливым. При всей банальности перипетий в романе сформулирована важная для темы палеоконтакта идея: «Как член братства высших магов, Сагастос изучил несколько земных языков, между прочим, и санскритский… Сношения между обеими планетами восходят к очень отдалённому прошлому. И у нас на Земле тоже есть посвящённые, которые говорят на языке Марса». Таким образом, Крыжановская утверждала мысль, что связи с другими мирами давно установлены, но правда об этом доступна лишь немногим избранным.
К похожему фантастическому допущению прибег и американский писатель Эдгар Райс Берроуз, ставший знаменитым благодаря многотомной саге о приключениях Тарзана – британского аристократа, воспитанного обезьянами. В начале творческой карьеры Берроуз опубликовал под псевдонимом Норман Бин[5] небольшой роман «Под лунами Марса» (Under the Moons of Mars, 1912). Позднее текст получил более коммерческое название «Принцесса Марса» (A Princess of Mars, 1917; в первом русском издании – «Марсиане. Дочь тысячи джеддаков», 1924) и был опубликован под настоящей фамилией набирающего популярность автора. Приключения бравого южанина Джона Картера на Марсе, описанные в нём, завораживали читателей и стали образцом, на который в дальнейшем ориентировались многочисленные авторы остросюжетной фантастики.
Рис. 38. Зелёный марсианин из племени тарков верхом на своём скакуне-тоте. Иллюстрация Джеймса Аллена Сент-Джона к роману американского фантаста Эдгара Райса Берроуза «Тувия, дева Марса». 1920 год.
Картер перенёсся на Марс, называемый его жителями Барсумом (Barsoom), в марте 1866 года чудесным образом: спасаясь от индейцев-апачей, проник в пещеру, где некогда совершались таинственные обряды, и лишился там чувств, после чего его душа улетела в космос и телесно воплотилась на соседней планете. Бэрроуз описывал Марс, явно вдохновляясь теорией Лоуэлла, хотя, как отмечают исследователи, он вряд ли был знаком с первоисточником – скорее, опирался на пересказы американской прессы. Барсум – умирающий мир, в котором очень мало воды, древние каналы пересохли, а состав и плотность атмосферы поддерживаются за счёт рукотворных станций. При этом он населён разнообразными чудовищами и расами, которые ведут ожесточённую борьбу за место под солнцем. Первыми, кого встретил Картер, были «зелёные люди», что заставляет нас вспомнить сложившийся к тому времени стереотип о маленьких зелёных человечках: «Крыша строения была из крепкого стекла, толщиной в четыре-пять дюймов [10–13 см], а под ней лежало несколько сот больших яиц, совершенно круглых и снежно-белых. Все яйца были почти совершенно одинакового размера – в два с половиной фута [76,2 см] в диаметре. Четыре или пять штук из них уже открылись, и причудливо-карикатурные фигурки, сидящие возле них, не позволяли мне довериться своему зрению. Большую часть такой фигурки составляла голова, к которой при помощи длинной шеи присоединилось маленькое слабое тельце с шестью ногами или, как я узнал позже, с двумя ногами, двумя руками и парой промежуточных конечностей, которые могут быть применяемы и в качестве рук, и в качестве ног… Тела их совершенно лишены растительности, а кожа имеет светлую, желтовато-зелёную окраску. Как я узнал позднее, у взрослых марсиан эта окраска переходит в зелёно-оливковый цвет, причём у мужчин она темнее, нежели у женщин. Кроме того, у взрослых голова не так пропорционально велика, как у детей».
Попав в плен к «зелёным людям», Картер узнает некоторые подробности их жизни. Оказывается, марсиане вполне могли бы быть жителями благословенной утопии (тем более что у них весьма развиты телепатические способности), если бы не их врождённая агрессивность, которая ещё и стимулируется истощающимися ресурсами: «Не более одного марсианина из тысячи умирает от болезни или какой-нибудь скорби, а около двадцати из тысячи предпринимают добровольное паломничество. Остальные девятьсот семьдесят девять погибают насильственной смертью на дуэлях, охоте, в авиационных полётах и на войне; но наибольшая смертность имеет место в детском возрасте, когда неисчислимое количество маленьких марсиан падает жертвой больших белых обезьян Марса. Средний возраст, которого достигают марсиане после наступления зрелости – около трёхсот лет, но он дошёл бы и до тысячи, если бы не различного рода насильственная смерть. Из-за неуклонно исчезающих жизненных ресурсов планеты, по-видимому, представлялось необходимым противодействовать возрастающей долговечности, являющейся результатом их исключительных познаний в области терапии и хирургии. Итак, человеческая жизнь на Марсе потеряла свою первоначальную ценность, что следует из различных видов опасного спорта и из-за непрекращающейся вражды между отдельными общинами».
Барсум словно специально создан для головокружительных приключений, при этом особое преимущество, которое получает там любой землянин, – природное сложение, позволяющее совершать в условиях пониженной тяжести огромные прыжки. Оно сделало Картера непревзойдённым воином среди марсиан, и он быстро нашёл себе принцессу – краснокожую и человекоподобную Дею Торис, дочь джеддака города Гелиум. Помимо «зелёных» и «красных», на Марсе обитают «чёрные», «жёлтые» и «белые» расы, причём последние, согласно местным преданиям, создали могущественную цивилизацию, правившую планетой полмиллиона лет. Берроуз не раз возвращался к миру Барсума в своих текстах.
Несмотря на низкую художественную ценность романов о Джоне Картере, он стал культовым персонажем среди подростков; некоторые из них позднее занялись ксенологией, и конечно, на их мировоззрение повлиял образ умирающего, но всё ещё живого Марса. Знаменитый американский астрофизик Карл Саган, много сделавший для поисков внеземной жизни, писал: «Помню, как в детстве, затаив дыхание, я читал марсианские романы Эдгара Райса Берроуза. Вместе с Джоном Картером, джентльменом и искателем приключений из Вирджинии, я путешествовал на „Барсум“, как называли Марс его обитатели. Я следовал за караваном тотов, восьминогих вьючных животных. Я искал руки прекрасной Деи Торис, принцессы Гелиума. Я дружил с Тарсом Таркасом, зелёным воином четырёхметрового роста… Мыслимо ли на самом деле, а не в фантазиях попасть с Джоном Картером в марсианское королевство Гелиум?.. Пусть даже все выводы Лоуэлла о Марсе, включая существование пресловутых каналов, совершенно несостоятельны, всё равно его описание планеты сделало по меньшей мере одно полезное дело: оно заставило целое поколение людей (и я из их числа) поверить в реальность исследования планет и задаться вопросом, а не сможем ли мы сами однажды полететь на Марс?»
Отечественного читателя в то же время очаровал Марс из романа Алексея Николаевича Толстого «Аэлита» (1922–1923). При внимательном изучении текста видно, что автор был знаком и с «Вой ной миров» Уэллса, и с «На соседней планете» Крыжановской-Рочестер, и, возможно, с «Принцессой Марса» Берроуза. Тем не менее Толстому удалось создать оригинальное и яркое произведение, которое стало классическим и переиздаётся по сей день. Представления о Марсе, изложенные в романе, соответствовали популярным в тот период воззрениям. Инженер Мстислав Сергеевич Лось, создавший космический аппарат, вводит солдата Алексея Ивановича Гусева, согласившегося отправиться на Марс, в курс дела такими словами: «Марс и Земля – два крошечные шарика, кружащиеся рядом. Одни законы для нас и для них. Во Вселенной носится живоносная пыль, семена жизни, застывшие в анабиозе. Одни и те же семена оседают на Марс и на Землю, на все мириады остывающих звёзд. Повсюду возникает жизнь, и над жизнью всюду царствует человекоподобный: нельзя создать животное, более совершенное, чем человек – образ и подобие Хозяина Вселенной».
Добравшись до Марса, Лось и Гусев нашли не утопию и не прогрессивное общество, а такой же умирающий мир с высохшими каналами, как и у Берроуза. Местный правитель Тускуб признаётся: «История Марса окончена. Жизнь вымирает на нашей планете. Вы знаете статистику рождаемости и смерти. Пройдёт столетие, и последний марсианин застывающим взглядом в последний раз проводит закат солнца. Мы бессильны остановить смерть. Мы должны суровыми и мудрыми мерами обставить пышностью и счастьем последние дни мира». Надо сказать, что марсиане Толстого не просто человекоподобные, они – потомки землян, точнее «магацитлов» из Атлантиды, которые с помощью магических технологий двадцать тысяч лет назад покинули Землю после гибели их континента и истребили настоящих обитателей соседней планеты – «оранжевую расу аолов». Толстой ещё раз зафиксировал мысль, что в глубокой древности между планетами существовал обмен и отдельные представители двух миров вступали в контакты; причём тут же мы видим и пропаганду теории «радиационной» панспермии, которая нашла адептов в России.
На Западе идеи палеовизита и палеоконтакта утверждались немного по-другому. Наибольший авторитет по вопросу существования древних цивилизаций приобрёл американский журналист Чарльз Форт, который профессионально занялся изучением «непознанного» с привлечением современных научных открытий. Он полагал, что любое странное явление можно объяснить деятельностью сверхъестественных сил или инопланетян. Он же заложил основы паранаучной дисциплины, собирающей сведения о присутствии инопланетян на Земле, которую сегодня называют «уфологией». Свой главный труд под названием «Книга проклятых» (The Book of the Damned) Форт опубликовал в 1919 году. Это был справочник «необъяснённого», в котором автор обобщил информацию о всевозможных феноменах: от дождей из лягушек до неопознанных летающих объектов. Например, Форт описывал так называемый Зальцбургский параллелепипед – обработанный кусок металла, который был найден в 1885 году в буром угле третичного периода и выставлен в музее Зальцбурга. Хотя к тому времени научное сообщество, включая первооткрывателя «параллелепипеда», горного инженера Фридриха Гурльта, пришло к выводу, что находка представляет собой ископаемый метеорит, Форт сделал вывод, что это артефакт, «оставленный внеземными пришельцами». Кстати, более современные исследования показали, что «параллелепипед» – не метеорит, а всего лишь противовес шахтерской лебедки; сейчас он выставлен в музее австрийского города Фёклабрук.
Мировоззрение Форта можно охарактеризовать как развитую конспирологию на основе утверждения, что с незапамятных времён нашей планетой управляют могущественные существа: «Я думаю, мы – собственность. Я сказал бы, что мы кому-то принадлежим, что когда-то давным-давно Земля была ничейной, что другие миры исследовали и колонизировали её, боролись между собой за обладание ею, но теперь она принадлежит кому-то [конкретному], что некто владеет Землей – все остальные предупреждены об этом».
С «Книгой проклятых» был хорошо знаком американский писатель Говард Лавкрафт. О теории Форта он отзывался довольно пренебрежительно, называя её «сумасбродной», что не помешало Лавкрафту использовать почерпнутые идеи для сочинения мрачных фантастических рассказов. Можно даже сказать, что он раньше остальных сформулировал современную версию теории палеоконтакта. К примеру, вот что он писал в культовом рассказе «Зов Ктулху» (The Call of Cthulhu, 1928): «В незапамятные эпохи на земле царили Иные – Они возвели величественные города. То, что от них осталось… сохранилось и по сей день: циклопическая кладка на островах Тихого океана. Все Они вымерли за много веков до появления человека; однако ж с помощью тайных искусств Их можно оживить, когда звёзды снова встанут в нужное положение в цикле вечности. Сами Они некогда пришли со звёзд и принесли с собою Свои изваяния». Помимо Лавкрафта, идеями Форта вдохновлялись такие фантасты, как Эдмонд Гамильтон, Мириам Дефорд, Рафаэль Лафферти, Эрик Рассел, Генри Каттнер и Артур Кларк. Последний внёс весомый вклад в теорию палеоконтакта, утверждая в знаменитом романе «Космическая одиссея 2001 года» (2001: A Space Odyssey, 1968), что сам разум нам дан пришельцами из космоса.
Часть 3
Великое молчание
Эпоха радиосвязи наступила внезапно. В 1891 году американский инженер сербского происхождения Никола Тесла сформулировал принципы беспроводной передачи энергии на большие расстояния и запатентовал «Систему электрического освещения» (System of Electric Lighting) – по сути, прототип радиопередатчика. Через два года, добавив к ней антенну и заземление, он продемонстрировал устройство в работе.
Рис. 39. Никола Тесла демонстрирует беспроводную передачу высокочастотной энергии на лекции в Колумбийском колледже Нью-Йорка. Иллюстрация неустановленного автора из журнала «Electrical World». 1891 год.
В августе 1894 года итальянец Гульельмо Маркони начал эксперименты с радио, летом следующего года добился передачи сигнала на три километра, а в июле 1897-го получил патент и основал «Компанию беспроводного телеграфа и сигнализации» (Wireless Telegraph & Signal Company). 12 декабря 1901 года он организовал первую успешную радиопередачу между Европой (Корнуолл) и Америкой (Ньюфаундленд), за что в 1909 году был удостоен Нобелевской премии по физике.
Разумеется, эти двое не были уникальными специалистами: в то время созданием радиоаппаратов занималось множество учёных и инженеров. Но именно Тесла и Маркони раньше остальных задумались о том, что новую технологию можно применить для установления связи с небесными телами.
В конце 1900 года Тесла заявил, что ему удалось зарегистрировать необъяснимые электрические колебания в виде трёх импульсов подряд при проведении опытов в гористой местности Колорадо-Спрингс. Он предположил, что они обязаны своим происхождением «токам», идущим с планет Солнечной системы.
[5] Изначально Бэрроуз хотел использовать многозначительный псевдоним «Нормальный Бин» (Normal Bean), чтобы подчеркнуть, что автор в здравом уме, но из-за ошибки наборщика «Нормальный» превратился в «Нормана» (Norman Bean).