Помню, первый урок я давал в этом же классе.
Переступаю через порог, в классе все встают. Хотя нет, не все, за последней партой второго ряда кто-то продолжает сидеть, словно не замечая моего присутствия. Я остановился. Молчу. Слышу, как остальные заволновались, зашептали:
— Нур!
— Нур, встань, нехорошо!
Наконец этот Нур тоже встал. В классе настороженная тишина. Я понимал, вот сейчас должно начаться зарождение моего авторитета. Если я не добьюсь своего, об этом будут знать ученики и тех классов, где мне еще предстоит провести первые уроки.
Что делать?
Я прошел к столу, положил папку, оглядел доску, чувствуя неприятную пустоту в груди.
Восточная мудрость гласит: если ты видишь зайца, раскапывающего нору волка, значит, это сын барса. Вот и мне надо было доказать ученикам, что я тот самый герой поговорки, которого надо считать сыном пятнистого барса, хотя у самого душа тряслась, как заячий хвостик.
Тридцать пар глаз, словно тридцать двустволок, прицелились в меня. Может быть, все это и не так, но напряжение — хан моего настроения, оно сковывает мозг и язык, как гипс сломанную руку.
Листаю журнал, ищу нужную страницу. Ее нет. Перелистываю журнал вторично, не нахожу. И вижу, как в некоторых глазах уже закипает смех. Еще секунда, и сын барса превратится в муху. Делаю вид, что читаю какую-то запись в журнале. Все плывет перед глазами. А тут еще воспоминание о городском бассейне, где я когда-то поспорил с ребятами, что нырну до дна под вышкой — глубина около пяти метров. Я бросил в воду свою розовую резиновую шапочку. На дне, где очень темно, ее хорошо будет видно. Вдохнув в себя побольше воздуха, я нырнул. Помню, очень сдавило уши. А у самого дна надо было открыть глаза. Открыл — темно. Где шапочка? Воздух — на исходе. Что делать? Выплывать? Но ведь там, наверху, засмеют! Я собрался с силами, осмотрелся. Ура! Вот она, шапочка. Протягиваю руку — только бы не промахнуться — на второй заход не хватит воздуха. Шапочка в руке… Победа!
Вот так сегодня и в классе: я понял, что "шапочкой" в моем сегодняшнем уроке будет ученик, не хотевший приветствовать меня. Стараясь не глядеть в его сторону, продолжаю листать журнал. Он, чувствую, очень внимательно следит за мной. Почему? Не знаю. Следит, и все тут. Может, ждет моей какой-нибудь ошибки? И тут я вспоминаю слова Гуль-ага, который говорил, что не стоит обращать внимания на всякие мелочи в поведении учеников. Надо уметь дать классу некоторую свободу, так как перенапряженность утомляет ребят. И при том не забывать, что перед тобой дети-сироты, психология которых далеко не та, что у учеников, окруженных заботой и вниманием родителей.
Вот наконец-то нашлась нужная страница в журнале. Хотел начать перекличку, посмотрел в сторону парты, за которой сидел нарушитель дисциплины, а перед моими глазами появилась связка карандашей и пистолетные гильзы. Что это? Почему? Какое они имеют отношение к этому мальчику?
"Имеют, — ответил кто-то, постучав молоточком по виску. — Да еще какое!"
Чтобы скрыть волнение, охватившее меня вновь, я взял мел и написал сегодняшнее число, а чуть ниже: "Туркменское народное творчество". Это была тема нашего занятия.
Я говорил о народном творчестве туркменского народа, стараясь интонацией и жестами привлечь к себе внимание класса.
И все было бы хорошо, не улавливай я на себе взгляд нарушителя, который следил за мной, как барс за зайцем.
До окончания урока оставалось десять минут. Их я оставил на вопросы и ответы…
Прозвенел звонок. Если сказать честно, его больше ждал я, чем ученики. Направляясь к двери, я чувствовал, что у меня дрожат ноги.
Вышел в коридор и столкнулся с Адамом Гуловичем.
— Извините, — сказал старый учитель. — Я немного волновался за вас. И решил быть рядом на всякий случай. Благо оказался свободным от уроков. Вижу, у вас все прошло нормально. Поздравляю. Я очень доволен, очень!
Старик взял меня под руку и повел к учительской.
— Будь жив ваш отец, он бы вами гордился!
И я вдруг понял, что старый учитель чего-то не договаривает, что у него есть какая-то тайна!
— Ах, как меня мучает давление, — пожаловался он.
Ночью мне приснилось, что я снова нахожусь в диспансере. Психиатр, Адам Гулович, разговаривая со мной, очень вежливо поздравил с первыми успехами в интернате, взял со стола ключи, открыл дверь кабинета и вывел в коридор. "Иди, дорогой, иди". Прямо у порога начиналась широкая, беспредельная степь. Я не знал, куда мне идти, оглянулся назад: ни двери, ни Гуль-ага, ни диспансера. Впереди тоже простиралась пустынная степь. Что это могло значить?
Я проснулся в холодном поту, включил бра.
На дворе бушевал ветер. В окно скреблась ветка урючн-ны. На крыше стучал лист железа, сорванный ураганом.
Я посмотрел на полки с книгами. Они стояли одна к одной, как солдаты в строю: "Махтумкули", "Поднятая целина", "Решающий шаг", "Война и мир", "Петр Первый". Вспомнился Гуль-ага в белом халате, диспансер. Не гася света, я по глаза накрылся одеялом и стал считать, чтобы успокоиться.
— Раз, два, три… девять, десять. — И вот я готов — отключился. Ни тебе цветных карандашей, ни патронов, ни широкой пустынной степи…
Как ни странно, мне удалось спокойно уснуть.